Старик, студент, малыш — любой творит
Из пены майи дивные виденья,
По существу лишенные значенья,
Но через них нам вечный свет открыт,
А он, открывшись, радостней горит.
Последнее время много читаю. Последнее время много и страстно люблю. Снаружи — спокойная ровность, мало что её может растревожить. Внутри — жар и боль. Глаза направлены в мерцающую звездную высь. Оттуда, в свою глубину глубин поглощаю свет. Середина (день, люди, быт) — мимо.
Читаю Германа Гессе.
Гессе не случайность. Гессе — судьба. Перебрав и перечитав многое, именно его книги искала, их
ЖДАЛА. И они являлись. Каждая — в самый необходимый момент выручала, вытягивала на поверхность и давала живительный глоток воздуха. Сейчас знаю где искать. Держу в руках ещё одну его книгу, которая, не сомневаюсь, поможет перетерпеть сегодняшнюю боль, перенаправить её в опыт (что вернее!), научит свободней принимать сегодняшнюю данность, даст силы расстаться с тем, что душа посмела считать своим, что мнила опорой в жизни. Справлюсь (или жизнь в самообмане, в водовороте бессмысленных страданий), вот ещё один шаг вперед, к уверенности, к внутренней силе и сосредоточенности — очередным, временным, пока они не станут воспоминанием о прошлом, пока не переплавятся в опору, от которой буду отталкиваться, чтобы идти дальше. И уже сейчас, ещё не дотянувшись до этой ступени, наперёд знаю, как кратковременно будет пребывание на ней. Как мимолётно будет ощущение устойчивости, как скоро буду вновь тонуть, вновь искать путей и выходов. Вечное движение. Вечный поиск. Вечная жажда. Только так чувствую, что живу.
Тот момент, когда возникает необходимость поиска и движения, неразрывно связан с ощущением пробуждения, освобождения ото сна. В него погружаюсь незаметно и, только коснувшись какого-то предела, понимаю, что сплю. Пробуждение это
свобода — принимать (не смиряться!);
мужество — глубоким вздохом впустив в себя действительность, поднять голову и идти своим путём дальше.
Ступени. Подобное видение собственного жизненного пути — далей, ступеней, их переходов, преодолений «не уставая, не засыпая, всегда бодрствуя, всегда исчерпывая себя до конца» оставило неизгладимое, сильнейшее впечатление. Нечто подобное почувствовала в себе — не дали, конечно, но маленькие ступеньки, мелкие шажки, которые только начинаю ощущать и воплощать.
Любовь к Гессе? — да, безусловно. И это тот самый случай, когда любишь и находишь себя. Но и нечто гораздо большее, что-то за пределами всех чувств —
родство душ, которое даёт силы жить, почувствовать, что ты не одинок. Не возвышаюсь, не сравниваю, не равняю — радуюсь созвучному и живу им. Гессе — моя живая действительность.
Все мои пастели, писания — это не рывок стать кем-то, не желание почувствовать себя художником или писателем. Нет. Это, прежде всего, возможность жить и дышать полной грудью; стремление слушать себя, быть собой. Это отрыв от действительности, возможность идти вперёд, не оглядываясь на неё, не теряя, не оставляя себя в ней. Часто, читая Гессе я представляю птицу. Она прекрасна, но не своей красотой, а благородной мощью, неземной отрешённостью, открытым зорким взором (который никогда вниз, а только вдаль). Я закрываю глаза и мысленно поднимаю голову — так высоко, так бесстрашно, сквозь ветра и времена летит она. Никогда мне не подняться к этой звенящей выси. Но Гессе дарит удивительное чувство полёта, высоты. Пусть не сама, пусть ненадолго, но я — там, я вижу под собой туманную толщу воздуха, а за ней — маленьких, еле заметных нас.
... Я нахожу, что действительность есть то, о чем надо меньше всего хлопотать, ибо она и так не преминет присутствовать с присущей ей настырностью, между тем как вещи более прекрасные и более нужные требуют нашего внимания и попечения. Действительность есть то, чем ни при каких обстоятельствах не следует удовлетворяться, чего ни при каких обстоятельствах не следует обожествлять и почитать, ибо она являет собой случайное, то есть отброс жизни. Её, эту скудную, неизменно разочаровывающую и безрадостную действительность, нельзя изменить никаким иным способом, кроме как отрицая её и показывая ей, что мы сильнее, чем она.
Действительность, придуманная и упорядоченная нами. Ценой титанических усилий, чувством леденящей внутренней скованности приходится расплачиваться за то, что приходится быть в ней. Что гонит?
Нужда наигранных любезностей, фальшивых чувств, пустых разговоров пожирающих время;
удушье магазинов, кабинетов, порядков, приличий, предрассудков;
скука — пресных радостей, блеска, мишуры;
мерзость — оценивающих, осуждающе-презрительных взглядов, брошенных свысока; самовлюблённая глупость, самоуверенная наглость. Как душно порой среди тысяч, сотен тысяч людей, которые так смиренно и восторженно чтят и любят эту жизнь —
срединную, которые всё данное им время в погоне за тем, чтобы быть кем-то, кто важнее, богаче, значительнее среди себе подобных, которые всю свою жизнь — не разгибая спины, не поднимая глаз к звёздам.
Etre vaut mieux qu'avoir.
А вот ещё одна ассоциация. Как-то утром, проснувшись, обнаружила на кухонном столе муравьёв. Их дорожка тянулась от шкафа со сладостями к столу, потом спускалась на пол и там, петляя меж стульев, уводила в противоположный конец комнаты. Сотни муравьёв, и у каждого, кусочек еды. Забавно было смотреть как деловито, размеренно и со знанием дела они тащили добычу в свой муравейник. И одновременно (в шутку конечно, потому что потери мизерные, да и воры не воры), почувствовала возмущение — всё-таки мой дом, а они ведут себя, как хозяева, с возмутительным спокойствием топают по шкафам, выносят еду, при этом не обращая совершенно никакого внимания на меня, настоящую хозяйку дома. Я так загляделась, что в какой-то момент забылась и почувствовала себя неловко — будто это не они у меня в гостях, а я у них. Вот так же и мы живём на земле: строим себе муравейники, тащим туда всё, что только можем утащить, чувствуем себя полноправными хозяевами, забывая о том, что есть силы и законы, одним спокойным минимальным движением способные разогнать нашу размеренную, важную рутину. После этого случая, я часто задумывалась о людях и муравьях. Представляя, как каждый день, с рассвета до заката потоки машин, людей — длинной бесконечной цепью — тянутся из дома на работу, с работы домой — бездушно, словно подчиняясь инстинкту, а не разуму и чувствам; как по протоптанным дорожкам, с рассвета до заката люди тащат, и тащат, и тащат мешки из магазинов в свои норки — тогда видела муравьёв, а не людей. Только мы гораздо хуже. Мы копим груз (наследство-удобство-богатство) ради груза, обрастаем им, как слоем жира, становимся сытыми, важными и неподъёмными — на всю оставшуюся жизнь.
Не люблю магазины. Страшно устаю от них, теряюсь в лабиринте их сверкающих витрин, стеклянных дверей. А ещё — дивлюсь (как когда-то Гессе) глядя на скопища вещей, не зная куда, что приладить. А ещё — недоумеваю: огромные торговые центры, тесня и соперничая друг с другом (в чём? ведь все по сути одинаковые), один за другим вырастают вокруг, как гигантские грибы. Сколько хлама создаём вокруг себя, превращаем его в нечто необходимое. Неужели мало того, что есть? Где предел? Как цирковые лошади скачем по замкнутому кругу: заработать — потратить — притащить в дом — блеснуть.
Мысли эти вызывают чувство горечи, и страха — когда оглядываюсь назад, в своё прошлое, и представляю возможность других путей, по которым могла бы пуститься судьба. Вглядываюсь в лица людей, играющих вынужденные (не заданные) роли, живущих не свои, чужие, скованные рутиной быта жизни — кем бы была сейчас? чем бы жила?
Во мне никогда не было ни скрытых сил чтобы противостоять, ни того, что можно противопоставить, ни желания вмешиваться, налаживать (вернее желание когда-то было, но с годами оно совсем сошло на нет). Даже самым близким не стремлюсь помогать. Не потому, что безразлична их судьба, а потому, что знаю: бессмысленно пытаться что-то изменить в механизмах, каждый из которых живёт по собственным законам и порядкам, имеет собственное представление о том, что правильно, а что нет, формирует собственное понятие о счастье — то есть составляет непостижимый, неповторимый, уникальный мир, целую звёздную галактику своего «я». Что-то менять, исправлять и налаживать я могу только внутри собственной системы, по которой даже приходится порой блуждать в страхе и непонимании, но вмешиваться в чужую (правильнее будет сказать ломать) — значит нарушать ход вещей, пусть немыслимых для меня, но единственно возможных, верных, законных для других. Права никакого на это не имею.
«Можно наблюдать людскую глупость, можно смеяться над ней или чувствовать к ней сострадание, но не надо мешать людям идти своей дорогой». Это знание приходит с годами, как и умение — не вмешиваться, а поддерживать.
Люди, общество. Не люблю быть с людьми. Не умею быть с людьми. Смертельно устаю быть с людьми. Результат практически всех моих общений один — опустошение, провал в бессознательную пустоту. Удивляетесь? Но здесь нет ни лицемерия, ни высокомерия. Наоборот, предельная чистота чувств. И моя растрата. Моя неспособность к чувству меры в «мире гирь», «мире мер».
Перестала оценивать и сравнивать себя. Перестала корить, что так далека от многого и многих. Не терзаюсь и не стыжусь больше, что не знаю имён, не умею толковать символов, не понимаю значений, не улавливаю смыслов. Радуюсь другому — живому, из глубины сердца идущему отклику. Читала о Гессе, о его творчестве: критиков, демагогов, потоки их пустых речей, статей — эти труды не стоят и одного изумительного «Краткого жизнеописания», большего о Гессе мне никто не поведал. А могут ли, должны ли? — нет. Для этого, самому нужно быть одного уровня с Гессе. Таких единицы. Писать о Гессе должны единицы. Тогда зачем всё это? Осмыслить свой отклик. Осознать своё отношение.
Отношение, но никогда не оценку.
(Попался на глаза отзыв об одной из книг Гессе ещё до того, как успела прочесть саму книгу. Как пагубно порой влияет чужое мнение, неосознанно или осознанно (что ещё хуже) попадающее в голову до того, как формируется своё. Чужое уводит в сторону. Мешает правильно воспринимать то, что есть на самом деле. Наполняет необоснованными ожиданиями. Теперь знаю, как это называется — грызть корку от плода и по её вкусу размышлять о вкусе самого плода.)
Читая Гессе, думала о несметных псевдопсихологах нашего поколения — помощниках и семейных советчиках, которые с уверенностью и видом великих знатоков в два счёта стряпают и щёлкают нам, беспомощным, диагнозы. Псевдопсихологах, для которых в жизни не существует людей, только манекены, на которых они навешивают набор стандартных диагнозов. Откровенность? Общение? Нет — изворотливое лицемерие, манипуляции, тесты, скрытые мотивы, цель которых — определить, составить мнение, повесить ярлык и поставить на соответствующую полку, дальше экспонат не интересен, ведь с ним всё ясно. Уверенность, с которой они делают свои определяющие выводы, изумляет. Откуда она? Что даёт? Чувство контроля или может быть чувство превосходства, власти? Не удивлюсь, если на «Степного волка» найдётся высокомерное «научное» опровержение. Опровержение против природы, против правды. Правды, которую невозможно разложить по полочкам, невозможно контролировать. Депрессия. Кризис. Ласкающие слух и родные уже понятия. Как всё просто. Настанет ли когда-нибудь время «истинной психологии»? Да и нужно ли людям истинное? Легче обманываться и жить проще. А истинных психологов (как и музыкантов, художников, врачей, учителей...) на все времена — единицы.
Думаю о жажде простоты. О том, как боимся мы сложностей, страданий, как сами порой напрашиваемся на эти диагнозы, как ищем простых решений и ответов, в большинстве случаев не у себя — у кого-то. Это даже не страх, это душевная лень. Много лет слышу: надо быть проще. Но у меня никогда, никогда не получалось быть проще! И только сейчас поняла, что
не надо быть проще. Самые тяжёлые жизненные уроки дали мне больше всего сил. Я научилась преодолевать переживания и боль не тем, что выкидываю их из головы, а тем, что осмысляю тот урок, который они дают. А урок есть. Он открывает многие вещи, делает меня взрослой и сильной. Это источник для размышлений. Быть проще — значит все уроки пропускать сквозь себя как сквозь сито. Что после этого внутри останется?
Научилась спокойно относиться к собственным противоречивым мнениям, желаниям, поступкам. Как было за них стыдно, как пугала их непонятная природа. Сейчас поняла, что противоречия не нужно сглаживать, не нужно их бояться, они имеют полное право на существование, они естественны, закономерны. Или их вообще нет, а есть непостижимая, многоцветная, раздираемая
«несметными тысячами полярных противоположностей» душевная многоликость.
«Ведь это, видимо, врождённая потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно — представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжёлые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова.»Гессе узаконил моё неумение быть довольной собой. Терзания смогу-не смогу, верю-не верю, нужно-не нужно — часть моей природы, естественная и больше того! осознаю, что при всей своей мучительности, полезная, необходимая. Это не что-то, над чем нужно серьёзно задумываться, это просто движок: состояние постоянной лихорадочной неудовлетворённости собой, которое и толкает вперёд. Именно так его надо воспринимать. Забыть о «не смогу», помнить — каждый следующий раз, не оглядываясь назад «должна лучше». Беспощадно строгий спрос с себя. Вот еще один способ двигаться, расти. Довольство — остановка, поток, превращённый в болото.
Гессе — удар в самое сердце, силой которого льётся звон бесконечный, пронзающий, сметающий шум и грязь дней. Гессе это пробуждение. Вздох звёздной высью — всей распахнутой грудной клеткой. «Запрокинутый лоб». Рост. Шаг вперёд. Это «я буду» — вопреки всему. Гессе — это желание жить.
Моя жизнь, виделось мне, должна быть переходом за пределы, продвижением от ступени к ступени, она должна проходить и оставлять позади даль за далью, как исчерпывает, проигрывает, завершает тему за темой, темп за темпом какая-нибудь музыка — не уставая, не засыпая, всегда бодрствуя, всегда исчерпывая себя до конца. В связи с ощущением «пробуждения» я заметил, что такие ступени и дали есть и что последняя пора каждого отрезка жизни несёт в себе ноты увядания и умирания, которые затем ведут к выходу в новую даль, к пробуждению, к новому началу.
При «пробуждении» дело шло, видимо, не об истине и познании, а о действительности, о том, чтобы испытать её и справиться с ней. Пробуждаясь, ты не пробивался, не приближался к ядру вещей, к истине, а улавливал, устанавливал или претерпевал отношение собственного «я» к сиюминутному положению вещей. Ты находил при этом не законы, а решения, попадал не в центр мира, а в центр собственной личности.
Я часто замечал несходство между их смешной весёлостью и моей одинокой жизнью, то с чувством своей обделённости, то с иронией. Но никогда еще не чувствовал я так, как сегодня, спокойно и с тайной силой, сколь мало это меня касается, сколь далёк от меня этот мир, до чего он мне чужд.
Представьте себе сад с сотнями видов деревьев, с тысячами видов цветов, с сотнями видов плодов, с сотнями видов трав. Если садовник этого сада не знает никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», то от девяти десятых его сада ему никакого толку не будет, он вырвет самые волшебные цветы, срубит благороднейшие деревья или, по крайней мере, возненавидит их и станет косо на них смотреть. Так поступает и Степной волк с тысячами цветов своей души.
...человек состоит из множества душ, из великого множества «я». Расщепление кажущегося единства личности на это множество фигур считается сумасшествием, наука придумала для этого названье — шизофрения. Наука права тут постольку, поскольку ни с каким множеством нельзя совладать без руководства, без известного упорядоченья, известной группировки. Не права же она в том, что полагает, будто возможен лишь один, раз навсегда данный, непреложный, пожизненный порядок множества подвидов «я». Это заблужденье науки имеет массу неприятных последствий, ценно оно только тем, что упрощает состоящим на государственной службе учителям и воспитателям их работу и избавляет их от необходимости думать и экспериментировать.
И тут меня вдруг обожгло озарение — для каждого есть своя «должность», но ни для кого нет такой, которую он мог бы сам выбрать, описать и исполнять, как ему вздумается. Неверно желать новых богов, совершенно неверно желать что-то дать миру! Никакой, никакой, никакой обязанности не существует для пробудившихся людей, кроме одной: искать себя, укрепляться внутри себя, нащупывать свой собственный путь вперед, куда бы он ни привёл... Это глубоко потрясло меня, и таков был для меня итог пережитого. Прежде я часто играл с образами будущего, мечтал о ролях, которые могли быть уготовлены мне — поэта, может быть, или пророка, или мага, или ещё кого-нибудь. Всё это был вздор. Я не для того пришёл в мир, чтобы сочинять стихи, чтобы проповедовать, чтобы писать картины, ни я, ни кто-либо другой не приходил в мир для этого. Всё получалось лишь попутно. Истинное призвание каждого состоит только в одном — прийти к самому себе. Кем бы он под конец ни стал — поэтом, безумцем или пророком — это не его дело и в конечном счёте неважно. Его дело — найти собственную, а не любую судьбу, и отдаться ей внутренне, безраздельно и непоколебимо. Всё прочее — это половинчатость, это попытка улизнуть, это уход назад, в идеалы толпы, это приспособленчество и страх перед собственной сутью. Во всей своей ужасности и священности вставала передо мной эта новая картина, о которой я не раз догадывался, которую, может быть, часто уже облекал в слова, но которую действительно увидел только теперь. Я — это бросок природы, бросок в неизвестность, может быть, в новое, может быть, в никуда, и сделать этот бросок из бездны действенным, почувствовать в себе его волю и полностью претворить её в собственную — только в этом моё призвание. Только в этом!
Ступени
Цветок сникает, юность быстротечна,
И на веку людском ступень любая,
Любая мудрость временна, конечна,
Любому благу срок отмерен точно.
Так пусть же, зову жизни отвечая,
Душа легко и весело простится
С тем, с чем связать себя посмела прочно,
Пускай не сохнет в косности монашьей!
В любом начале волшебство таится,
Оно нам в помощь, в нём защита наша.
Пристанищ не искать, не приживаться,
Ступенька за ступенькой, без печали,
Шагать вперед, идти от дали к дали,
Всё шире быть, всё выше подниматься!
Засасывает круг привычек милых,
Уют покоя полон искушенья.
Но только тот, кто с места сняться в силах,
Спасёт свой дух живой от разложенья.
И даже возле входа гробового
Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный,
И путь опять начнётся непрерывный...
Простись же, сердце, и окрепни снова.
Ярлыки: Гессе
