Непутёвые заметки

29.09.2007

"Воспоминания" о Марине Цветаевой

Прочла воспоминания о Марине Цветаевой – Анастасии Цветаевой и Ариадны Эфрон.

"Воспоминания" Анастасии – не до конца, только несколько первых глав. Больше не захотела. Вернусь к ним позже – не люблю оставлять книги недочитанными. Редко отступаю от этого правила. Сейчас причина – просто нехватка времени читать такое. Его крайне мало и заполнить эту малость хочу самым лучшим. И детям дать лучшее (потянулась к воспоминаниям Анастасии с целью прочесть их Маше).

Всё своё детство (и даже юность), великих людей представляла какими-то чудо-человеками, невероятными существами. Никак не осознавая, что они (при всей своей великости) прежде всего – люди, что всё их творчество – это плод того, что их питало и окружало. Чёрно-белая картинка (портрет) и биография: родился там-то, учился там-то, переехал, женился, умер... Голые, мёртвые факты. Их знать, безусловно, необходимо, но они не могут дать самого важного – возможности почувствовать и увидеть живую, многогранную, глубокую суть человека, понять, откуда выросли эти образы-аккорды-краски. К сожалению, у меня не один год ушёл на то, чтобы понять это. На то, чтобы найти – как правильно, осознать – что важнее. Важнее не книги о (жизни, творчестве), а прежде всего – автобиографии, письма, воспоминания близких людей. После этого – всё остальное. Поэтому прочитав Маше несколько стихотворений и вещей из её автобиографической прозы, захотела, чтобы она увидела Цветаеву не великим русским поэтом, а женщиной, человеком, матерью и дочерью, другом. Чтобы она узнала о том, какие платья носила Марина, какого цвета у неё были глаза, в какие игры она играла в детстве, что любила в жизни и ценила в людях. Не из чьих-то слов, а из её реальных, жизненных ситуаций.

И ещё одна цель, и не цель даже, а скорее жажда – ответа на свой вопрос: поверю или нет? Сердце – поверит ли прочитанному?



Анастасии не поверила. Осилив всего только несколько глав из её книги, поняла одну простую вещь, объясняющую все почему и как... Она – земная женщина. И мир, и людей вокруг себя она видит такими же. Таковыми даёт их в своих записях. Рассказывая о своей матери, Марии Александровне Мейн, вспоминает её чрезмерные строгость и аскетизм, запреты и крики. Об этом ли вспоминает Марина? Такой ли описывает её Ариадна? – да, об этом тоже, но не оно главное, не оно суть. Было непомерно – поверх того. Не поняла и не приняла некоторые обобщения, которые делает Анастасия. В какой-то момент, они меня просто разозлили... Везде и всюду неразлучное "мы": мы тянулись к Лёре, мама нам не была тяжела, мы не осуждали её... К Лёре? Марина нигде не упоминает о своей страсти к Валерии (исключение разве что только её флаконы и нотная этажерка). Ариадна, со свойственными ей глубиной и пониманием, пишет другое:

На отношение Валерии Ася отвечала со всей непосредственностью, горячей к ней привязанностью; Марина же учуяла в нём подвох: не отвергая Валериных поблажек, пользуясь её тайным покровительством, она тем самым как бы изменяла матери, её линии, её стержню, изменяла самой себе, сбиваясь с трудного пути подчинения долгу на лёгкую тропу соблазнов – карамелек и чтения книг из Валериной библиотеки.

В Маринином восприятии сочувствие старшей сестры оборачивалось лукавством, служило Валерии оружием против мачехи, расшатывало её влияние на дочерей. С Марининого осознания бездны, пролегающей между изменой и верностью, соблазном и долгом, и начался разлад между ней и Валерией, чья кратковременная и, по-видимому, поверхностная симпатия к сестре вскоре перешла в неприязнь, а впоследствии – в неприятие (характером – личности) – в то самое непрощение не только недостатков, но и качеств, на котором основывалось её отношение к мачехе.

(Валерия была человеком последовательным, разойдясь с Мариной в юности, она никогда больше не пожелала с ней встретиться, а творчеством её заинтересовалась только тогда, когда о нём заговорили вокруг; заинтересовалась накануне своей смерти и десятилетия спустя – Марининой. С Асей, с Андреем и его семьёй общалась, но – соблюдая дистанцию.)

Осуждали маму?! Откуда вообще такое..? Марине требования мужества, трудолюбия и честности не были в тягость, как Асе. Да и как могли прийти Марине в голову мысли – "не осуждать маму", ей, которая своей матери дала нижайший поклон и самое сердечное спасибо в своем очерке "Мать и музыка" – как?

Но помимо всего сказанного, верного не только для меня, но для каждого начинающего, теперь вижу, что мне для нот было просто слишком рано. О, как мать торопилась, с нотами, с буквами, с "Ундинами", с "Джэн Эйрами", с "Антонами Горемыками", с презрением к физической боли, со Св. Еленой, с одним против всех, с одним – без всех, точно знала, что не успеет, все равно не успеет всего, все равно ничего не успеет, так вот – хотя бы это, и хотя бы еще это, и еще это, и это еще... Чтобы было чем помянуть! Чтобы сразу накормить – на всю жизнь! Как с первой до последней минуты давала, – и даже давила! – не давая улечься, умяться (нам – успокоиться), заливала и забивала с верхом – впечатление на впечатление и воспоминание на воспоминание – как в уже не вмещающий сундук (кстати, оказавшийся бездонным), нечаянно или нарочно? Забивая вглубь – самое ценное – для дольшей сохранности от глаз, про запас, на тот крайний случай, когда уже "всё продано", и за последним – нырок в сундук, где, оказывается, ещё – всё. Чтобы дно, в последнюю минуту, само подавало. (О, неистощимость материнского дна, непрестанность подачи!) Мать точно заживо похоронила себя внутри нас – на вечную жизнь. Как уплотняла нас невидимостями и невесомостями, этим навсегда вытесняя из нас всю весомость и видимость. И какое счастье, что все это было не наука, а Лирика, – то, чего всегда мало, дважды – мало: как мало голодному всего в мире хлеба, и в мире мало – как радия, то, что само есть – недохват всего, сам недохват, только потому и хватающий звёзды! – то, чего не может быть слишком, потому что оно – само слишком, весь излишек тоски и силы, излишек силы, идущий в тоску, горами двигающую.

Мать не воспитывала – испытывала: силу сопротивления, – подастся ли грудная клетка? Нет, не подалась, а так раздалась, что потом – теперь – уже ничем не накормишь, не наполнишь. Мать поила нас из вскрытой жилы Лирики, как и мы потом, беспощадно вскрыв свою, пытались поить своих детей кровью собственной тоски. Их счастье – что не удалось, наше – что удалось!

После такой матери мне оставалось только одно: стать поэтом. Чтобы избыть её дар – мне, который бы задушил или превратил меня в преступителя всех человеческих законов.

Мать – залила нас музыкой. (Из этой Музыки, обернувшейся Лирикой, мы уже никогда не выплыли – на свет дня!) Мать затопила нас как наводнение. Её дети, как те бараки нищих на берегу всех великих рек, отродясь были обречены. Мать залила нас всей горечью своего несбывшегося призвания, своей несбывшейся жизни, музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения. Могу сказать, что я родилась не ins Leben, а in die Musik hinein. Все лучшее, что можно было слышать, я отродясь слышала (будущее включая!).

Откуда столько "мы" – если с детства такая ревность и борьба за внимание матери, такая всепоглощающая "любовь" к сестре? Асина сказка, мягко говоря просто ужаснула меня...

– Жила-была мать, у неё были две дочки...

– Муся и я! – быстро перебила Ася. – Муся лучше играла на рояле и лучше ела, а зато Ася... Асе зато вырезали слепую кишку, и она чуть не умерла... и она, как мама, умела свёртывать язык трубочкой, а Муся не умела, и вообще она была (с трудом и с апломбом) ми-ни-а-тюрная...

– Да, – подтвердила мать, очевидно не слышавшая и сочинявшая свою сказку дальше, а может быть, думавшая совсем о другом, о сыновьях например, – две дочери, старшая и младшая.

– А зато старшая скоро состарилась, а младшая всегда была молодая, богатая и потом вышла замуж за генерала, Его Превосходительство, или за фотографа Фишера, – возбуждённо продолжала Ася, – а старшая за богадела Осипа, у которого сухая рука, потому что он убил брата огурцом. Да, мама?

– Да, – подтвердила мать.

– А младшая потом ещё вышла замуж за князя и за графа, и у неё было четыре лошади: Сахар, Огурчик и Мальчик – одна рыжая, другая белая, другая чёрная. А старшая – в это время – так состарилась, стала такая грязная и бедная, что Осип её из богадельни выгнал: взял палку и выгнал. И она стала жить на помойке, и столько ела помойки, что обратилась в жёлтую собаку, и вот раз младшая едет в ландо и видит: такая бедная, гадкая, жёлтая собака ест на помойке пустую кость, и – она была очень, очень добра! – её пожалела: «Садись, собачка, в экипаж!», а та (с ненавистным на меня взглядом) – сразу влезла – и лошади поехали. Но вдруг графиня поглядела на собаку и нечаянно увидела, что у неё глаза не собачьи, а такие гадкие, зелёные, старые, особенно – и вдруг узнала, что это её старшая, старая сестра, и разом выкинула её из экипажа – и та разбилась на четыре части вдребезги!



Удивили не только эти бесконечные "мы", но и бесчисленные "я", которыми пестрят станицы её воспоминаний.

И как явно видны – "быт" Аси и "не быт" Марины. (Но тут – кого рядом ни поставь...) У Анастасии тоска и жалость к ушедшим детским материальным радостям – оловянным птичкам, особенным мячикам, восхищение от прогулок с матерью по магазинам старой Москвы:

Магазины старой Москвы... Мы любили ходить в самый «простой» из них, близкий к нам, детям, был – Севастьянов: небольшой магазин, вкусно пахнущий сдобным и сладким. Отсюда раз в неделю шла нам плетённая из лучинок корзиночка с десятком пирожных и конфеты-завсегдатаи: клюква в сахаре (папино любимое нам – детям), пастила, мармелад. Тут мы брали «на книжку».

Севастьянов был на Тверской. На Тверской же, дальше по направлению к Охотному, – Филиппов: большой хлебный магазин и кондитерская с мраморными столиками, где мы с мамой присаживались съесть пирожки с капустой, горячие. Чёрный филипповский хлеб славился на всю Москву и за её пределами.

Сиу, Эйнем, Абрикосов – шоколад, торты, конфеты и карамели, волны запахов у подъездов и фонарей. У Сиу были – розовые шары, матовые. У кого-то – голубые, как луны. К подъездам подлетали санки, кто-то откидывал полость. Выносили пакеты, и санки уносились вдаль. У Никитских ворот был Бартельс. Его мы ужасно любили: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики. Мы пили чай, кофе, иногда шоколад. Туда мать нередко водила нас – Андрюшу, Мусю и меня.

Но выше всего – на сказочной высоте – царил Елисеев: залы дворцового типа, уносившиеся ввысь. Заглушённость шагов (опилки) давали ощущение ковра. Люстры лили свет, как в театре. В нём плавились цвета и запахи фруктов всех видов и стран. Их венчали бананы из 1001 ночи. Выше всего царил ананас: скромный, как оперение соловья, с тёмно-волосатой шкуркой, с пучками толстых листьев вверху, заключавший подобие райского плода – несравненность вкуса и аромата: влажность – жидкость; вязкость – почти хруст на зубах; золотистость почти неземная – как пение соловья. Унося скромную покупку, мы не сразу осознавали приобретение. Шли, так обеднев утерей лицезренной красы...

У Марины быт (быт?) – "нужно же во что-то одеваться и что-то есть". Ариадна пишет о матери:

Ненавидела быт – за неизбывность его, за бесполезную повторяемость ежедневных забот, за то, что пожирает время, необходимое для основного. Терпеливо и отчуждённо превозмогала его – всю жизнь.

Дело не в том, что они разные и несравнимые, это само собой разумеется. Дело не в том, что магазины – плохо, а музыка – нет. Дело не в отношении к быту. Дело в "мы". В том, что чуждый – совершенно чуждый духом – человек пишет о Марине. Человек, внутренне, ей абсолютно противоположный. Такое ощущение, что детские ревность и обида где-то в глубине души так и остались, на всю жизнь. Как сухи и бесчувственны её восторги Мариной, в них не ощутила ни любви, ни понимания.

Эти воспоминания читать Маше не стала. Захочет, сама прочтёт потом. Да и стиль письма совсем простой и нескладный, не захватывает он. Какие-то интересные моменты сама просто перескажу. Есть вещи, которые можно только читать, а есть такие, которые при пересказе ничего не потеряют.



Полностью противоположные впечатления оставили "Страницы воспоминаний" Ариадны Эфрон. Книга – поразившая, восхитившая и удивившая своей глубиной – такой многомерной! Глубиной понимания – до основ, до сáмой сути вещей, и ещё дальше – проникая и осмысляя эту суть. Глубиной со-чувствования, со-звучности (в унисон!) – потому что едины духом. Глубиной своего – тогда ещё, представьте себе! – детского видения и осознания того, что происходило вокруг.

Странная дочь – у "странной" матери.



Стиль письма – такой цветаевский! Мощнейшим потоком сбивает с ног и уносит в свой мир, топит в нём с головою. Слова (глыбы) – своей весомостью, точностью и само-неповторимостью – со всей силой дают почувствовать то, о чём она пишет. Не отрываясь, читаю (глотаю) строку за строкой, главу за главой – взахлёб! – останавливаясь только чтобы перевести дыхание. И тогда понимаю, что напрочь забыла о пометках, которые обычно оставляю на полях. С наслаждением (и уже спокойствием) перечитываю.

Как не поверить, когда такая спаянность с тем, что пишет Марина! Читая воспоминания Ариадны, перед глазами всё время всплывали образы и картины из книг её матери. Больше скажу – я в них всплывала (ныряла в Алины, а всплывала в Марининых). Сплав – единый, нерасторжимый – мыслей и чувств. Воспоминания – не факты, а сплошные ответы на "почему?". С упоением читала-перечитывала главу о семье, в которой выросла Марина.

Так о ней мог написать только человек знающий её прошлое, деливший с ней настоящее и смотревший в будущее.

Прочла Маше. Фрагментами конечно, остальное – на постарше. Прочитав такое, увидев Ариадну – дочь, и Марину – мать, враз подтянулись и настроились расхлёбанные, обвисшие и фальшиво дребезжавшие все струнки души, питавшиеся доселе буднями и бытом. Враз – чистота и звон внутри. Ощущение подтянутости, силы и наполненности знанием. И это знание высóко и вернó.

Сама по себе Ариадна (дочь и человек) – явилась примером и уроком для меня (матери) и Маши (дочери).

Эпизод с рисованием – столь актуален для Маши сейчас.

... Рисовать я начала, как все начинают: сильно нажимая на карандаш, кружила им по бумаге; получались смерчи. Но вот однажды вышел у меня, как у всех выходит, первый, как Адам, человечек: руки, ноги, туловище – палочки, голова – кочном. Замирая от восторга и усердия, я снабдила кочан глазами, потом ноздрями, потом ртом, уходящим за пределы головы, и, наконец, зубами. Добавила пальцы и пуговицы и, не помня себя, завопила: «Марина! Марина! Скорее идите сюда!» Марина вбежала встревоженная из своей, соседней с детской, комнаты. «Что случилось?» – «Смотрите! Смотрите! Я человека нарисовала!»

И – замерла за своим столиком в ожидании похвалы.

Марина склонилась над рисунком. «Где человек? Это человек?» – «Да». – «Ну нет, Алечка! Таких людей не бывает. Пока что это – урод. Смотри: сколько у него пальцев на руке? а у тебя? Вот видишь – А ножки как спички? – посмотри на свои. А зубы? Как не стыдно! Так забор рисуют. И голова не бывает больше самого человека. А это что за кружочки?» – «Пуговицы», – прошептала я, мрачнея. «Пуговицы – шире живота? Пуговицы – сами по себе, без одежды? Нет, Алечка, плохо. Тебе надо еще мно-ого рисовать и до-олго стараться. До тех пор, пока не получится!»

Урок преодоления. Преодолеть неподдающееся, заставить его подчиниться себе. Себя превозмочь. Аля смогла – нарисовав "беспощадно развенчанную Мариной убогую, кособокую кривульку", в будущем стала – художницей.

Сколько раз запрещала Маше брать разукрашивалку, не любила, когда она это делает. И вдруг читаю:

Марина не терпела ничего облегчённого. Так, когда знакомые дарили мне альбомы для раскрашивания, она убирала их: «Сама нарисуй, тогда и раскрашивай; кто разрисовывает, или срисовывает, или списывает – чужое, тот обирает самого себя и никогда ничему не научится!»

Урок быть собою, урок стать собою, урок стать.

Читала Маше не в упрёк – а в восторг. Не в укор – в восхищение. Читала для неё и для себя – в пример. Чтобы было желание стремиться и стать.

Читала, и вдруг возникло ощущение нити, связывающей эти записи с очерком "Мать и музыка". Только мать здесь она сама (Марина). Она закляла своего ребёнка, залила его собою. Её ребёнок "доходил до заданного" и "заданное опережал".

Заданное – из поколения в поколение переходившее.

Оборвавшееся на детях. Так рано. Так мало.

– Мама (это было её последнее лето, последний месяц последнего лета) – почему у тебя "Warum» выходит совсем по-другому?

– Warum – "Warum"? – пошутила с подушек мать. И, смывая с лица улыбку: – Вот когда вырастешь и оглянешься и спросишь себя, warum всё так вышло – как вышло, и warum ничего не вышло, не только у тебя, но у всех, кого ты любила, кого ты играла, – ничего ни у кого – тогда и сумеешь играть "Warum". А пока – старайся.

Ярлыки:

23.09.2007

Про Машу и Натана

У Маши и Натана новое увлечение – игра в уменьшение и увеличение. В связи с этим, все подушки можно смело заносить в "Красную книгу", как ценный и редчайший экземпляр обитателей нашего дома. Они перевоплотились в муравьёв и "скорпивонов", живущих исключительно в труднодоступных углах квартиры. Иногда они выходят из своих нор, чтобы сразиться друг с другом или покатать на своих мягких спинах "умéньшенных" детей. Появилось это увлечение после просмотра фильмов о профессоре Зелинском "Дорогая, я уменьшил детей" и "Дорогая, я увеличил ребёнка". На очереди "Дорогая, я уменьшил нас". После такого, удивляться вопросам типа: "Мама, а когда мы посмотрим Бемби 3? А Шрек 4?" – не следует.

Сцена в ванной. Вечер. Устала "до чёртиков". Одной рукой купаю Натана, другой поддерживаю Эскарину, шатающейся походкой прогуливающейся у меня под ногами. Натан тоже уставший (днём не спал), и слушаться меня уже просто не в состоянии – только веселиться. Мне – как раз наоборот... Силы объяснять кончились – разозлилась и накричала. Успокоились, помылись, высушились, оделись. Вернулись Маша с Лёшей с балета и, перебивая друг друга, начали делиться радостными новостями. Натан дослушал, а потом, отвернув голову в сторону от всех, угрюмо заявил: "А на меня тут злятся..." Я даже не была удостоена чести назваться мамой. Что ж, поделом.

– Машенька, у тебя есть и сестричка, и братик! И у Эскарины тоже. А у Натана нет братика, только сестрички.
– У меня есть папа – мой друг!

Натан и Аннушка (4 года) играют на компьютере. Игра стратегическая, с целью – уничтожая фигуры противника создать как можно больше своих. Заглянув к ним в комнату, спросила: "Как дела?" Аня успокоила: "Всё в порядке. Мы тут размножаемся".

Детские застольные разговоры. Натан спрашивает у Ани:
– А почему у тебя глаза шоколадные, как у моего папы?
– Потому что у моей мамы такие же.
– А у тебя папа есть?
– Да.
– Что – такой же?!
– Нет. Но он тоже хороооший. А у тебя какие глаза?
– Фиолетовые!



Стоим с Натаном перед холодильником. Ужин выбираем. Минут десять наверное уже, а может и больше...
– Творожок воздушный хочешь?
– Нет.
– Растишку или йогурт?
– Не хочу.
– Хлеб с сыром?
– Нет.
Вздыхаю...
– Кашу с молоком?
Натан вздыхает:
– Ладно... Давай творог надутый.

Выбираю ему книгу для чтения:
– Энциклопедию?
– Нет, только вчера читали.
– Питер Пэн?
Мотает головой.
На десятой (уже просто так) предложенной книге, надежда найти подходящую почти улетучилась, но ответ очень рассмешил.
– Может быть "Красную Шапочку" почитаем?
– Нет. Страшная книга.



У Натана новая страсть – шахматы. Проснувшись утром, хватает доску с шахматами и – от меня к Лёше, от Лёши к Маше, от Маши опять ко мне – ходит играть со всеми по очереди. Схватывает на лету! Защищает, нападает, ставит "вилки" и строит ловушки, сопровождая весь процесс сражения очень правдоподобными "озвучками".



Машу из подготовительной группы по балету перевели сразу во второй класс. Инициатором была она сама: после открытого урока подошла к педагогу и сказала, что она "не первый класс, а второй".

Весь вечер на свадьбе у друзей наша дочь танцевала со знакомым мальчиком. Был даже качающийся танец slow. Сражённый красотой и обаянием, Даник сказал, что всю свою жизнь он мечтал потанцевать с такой красивой девочкой как она. После этого последовало признание в любви и предложение "руки и сердца".
– Мама, Даник сказал, что мы поженимся с ним. Ну не сейчас, конечно – когда вырастем.
– Поженитесь конечно, если захотите. А как же Элад? Он ведь тоже хочет жениться на тебе, и даже кольцо подарил "обручальное"...
Растерянные глаза на распашку:
– Мамочка, как же выбрать?!

У Маши появился новый "постоянный читатель" – Навэ – одноклассник, живущий в соседней квартире. Приходит каждый день за её школьными тетрадками. Я горжусь: Машей и Лёшей! Год назад ребёнок пошёл в школу, совсем не зная иврита, а сейчас израильтяне к ней приходят за помощью.



В ожидании приезда бабушки Лены (моей мамы), вспомнила выход и демонстрацию обновок, которые устроила нам однажды Маша. Тогда ей было три года. Услышав долгожданный звонок в дверь (бабушка из Владимира приехала!), Маша, натянув на себя новые шапку, свитер и сапоги, выскочила в коридор из своей комнаты и, не поздоровавшись, принялась скакать вокруг нас. Не просто скакать – кружиться в неистовой дикой пляске, поднимая руки и задирая ноги так, что острые углы колен и локтей выше ушей сверкали. На лице при этом ни тени улыбки. Глаза пугающе серьёзные. Настоящая Баба-Яга. Метла да ступа были бы очень кстати! Комичность этой ситуации усиливал тот факт, что из под свитера торчали совершенно голые ноги в огромных красных сапогах. Сначала у всех был тихий шок. Потом плакали, захлёбываясь от смеха.

Йом Кипур. Маша научилась ездить на велосипеде!











Ярлыки:

18.09.2007

Яффо

Один на один с камнями. Древними. Тысячелетними. Хотелось остановиться и застыть, прикоснувшись к ним. Закрыть глаза и забыть про то, что время вообще существует. Голова отметала то, что видели глаза: вместо фонарей – огненные факелы, вместо джинсов – складки длинных одежд. Только кошек "переделывать" не нужно было, они такие же, как сотни-сотни лет назад. В древнем городе бродили древние кошки. Кроме них практически никто не встречался, только изредка (какая благодать..!). Камни и кошки.



Узкие улочки, как высохшие русла рек, разветвляясь на ступенчатые повороты, вьются в свободном непредсказуемом направлении и уводят к морю. Теснота улиц и высота домов – настолько, что кажется заслоняющей солнце и свет, смыкающейся над головой. Натан всё время твердил: "Мама, мама, мы в подземелье!"



Малюсенькие двери – не размером своим, а удалённостью от нас – так далеко в прошлом, что кажутся маленькими. Откроешь такую – где окажешься?

Камни, хранящие в себе прошлое. Похоронившие прошлое в себе. Заглянуть туда – не вернуться прежней – жуть! – отпрянула. Чувствую смерть.

Тёплые, рыхлые и шершавые стены. Круглые скользкие камни ступеней – стёртые, исхоженные до отполированного блеска. Отражающие и впитывающие в себя оранжево-красный туман заката. Камни и солнце.



Дыхание моря. Заливающего, затапливающего собою весь горизонт. Глухие удары колокола, пронзительная громкость молитвы, нежное и лёгкое звучание скрипки – голоса южного вечера заплелись в неземной красоты фуге. Молитвенный напев своей многовековой неизменностью заворожил и унёс в далёкое средневековье. Камни и звуки.


Ярлыки: ,

17.09.2007

Эски проказничает

Эскарина, в свои девять месяцев, веселится и проказничает больше Маши и Натана вместе взятых! Маленькое, пухлое (как любит говорить Натан) создание с лучезарными глазами, визжа и звонко хлопая ладошами по полу, подскакивая при этом на ходу (хотя на каком ходу – если она ещё только ползает?) носится по всему дому. Только пропеллера не хватает.



Растёт – подтягивается и, стоя на носочках, стаскивает со столов и полок все мирно лежащие там вещи. Очень любит воду – смеясь, запускает свой нос в пену (так и не поняла, что она там делает – дышит что ли?), или подставляет рот под струю воды, пока ванна набирается. Играет в прятки. Забирается на кровать и на Лялин Шевролет. Вообще очень интересуется средствами передвижения – велосипедами, машинами, а так же мобильными телефонами, компьютером, принтером, с удовольствием помогает мне запускать стиральную машину (правда мне всё время приходится её вытаскивать из барабана)!



Прыгает – зрелище не для слабонервных... Этот взрыв энергии и радости может быть вызван совершено необъяснимыми (на мой взгляд) фактами и произойти в самый неожиданный момент. Причём её абсолютно не беспокоит – куда она летит во время прыжка и на что потом приземляется... Во время полёта похожа на огромную лягушку, с "расхлябанными" в разные стороны лапами.

Пытаться говорить по телефону, писать или читать рядом с ней – дело безнадёжное: довольное лицо с горящими глазами сообщает, что ребёнок обнаружил "надёжно" спрятанные – телефон, ручку или тетрадь/книгу. Тетради (как всякую любую доступную бумагу) – разгрызает и съедает с блаженным упоением. Настоящий "целлюлозный маньяк" (привет ЕрУндинке). С ручек любит снимать колпачки, естественно пачкает всё вокруг, но менять их ни на что не соглашается. Телефон использует прямо по назначению – прикладывает к уху и разговаривает (а до этого беспощадно поедала их, в результате чего мой мобильный засосала "до смерти"). В последнее время настолько увлечена этим процессом, что в момент острой необходимости поговорить – вместо телефонной трубки к уху прикладывает всё, что может находиться в данный момент в руке – мячик, кубик, машинку, бутылочку с водой, поедаемый персик (чистить уши после такого – весьма пренеприятное занятие). Чувствую, что скоро все телефоны, перекочуют в недосягаемое и полное пользование к Эскарине.



Аппетит отличный. После того, как позавтракав обнаружила у сидящего всё это время на руках ребёнка слюни, свисающие до колен, поняла – пора кормить три, а не два раза в день.



Безобразничает – кусает грудь. Знает, что я буду недовольна и поэтому плакать начинает заранее, перед тем как собирается укусить. Глаза – щёлочками, рот – трубочкой: "О-оо! О-оо!" – и щёлк..!

Из последних значительных достижений (хотя это скорее наши с Лёшей (больше несомненно Лёшины) достижения, а не её) – засыпание без груди. Да... сегодня укладывали её, а она открыла дверь сама, вышла из комнаты, сказала родителям "бай" и весело приплясывая, отправилась по своим делам – только пятки и сверкали!



Очень, очень любит кошку. Завидев её – с обычных визгов переходит на ультра-писк. Несётся к ней, утыкается лицом в шерсть и с нежнейшим остервенением начинает драть – всё: уши, хвост, усы... Клочья летят! Как ни странно, Бажена не возмущается, снисходительно терпит. Может ей приятны такие нестандартные признания в любви?

Ярлыки:


-->

Подпишитесь на каналы
Сообщения [Atom]