Непутёвые заметки

27.03.2008

Гессе "Степной волк" (цитаты из книги)

" - На самом деле это никакие не жестокости. У человека средневековья весь уклад нашей нынешней жизни вызвал бы омерзение, он показался бы ему не то что жестоким, а ужасным и варварским! У каждой эпохи, у каждой культуры, у каждой совокупности обычаев и традиций есть свой уклад, своя, подобающая ей суровость и мягкость, своя красота и своя жестокость, какие-то страдания кажутся ей естественными, какое-то зло она терпеливо сносит. Настоящим страданием, адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. Если бы человеку античности пришлось жить в средневековье, он бы, бедняга, в нем задохнулся, как задохнулся бы дикарь в нашей цивилизации. Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность! Конечно, не все это чувствуют с одинаковой силой. Такой человек, как Ницше, выстрадал нынешнюю беду заранее, больше, чем на одно поколение, раньше других, - то, что он вынес в одиночестве, никем не понятый, испытывают сегодня тысячи."

"Увы, трудно найти этот божественный след внутри этой жизни, которую мы ведем, внутри этой, такой довольной, такой мещанской, такой бездуховной эпохи, при виде этой архитектуры, этих дел, этой политики, этих людей! Как же не быть мне Степным волком и жалким отшельником в мире, ни одной цели которого я не разделяю, ни одна радость которого меня не волнует! Я долго не выдерживаю ни в театре, ни в кино, не способен читать газеты, редко читаю современные книги, я не понимаю, какой радости ищут люди на переполненных железных дорогах, в переполненных отелях, в кафе, оглашаемых душной, назойливой музыкой, в барах и варьете элегантных роскошных городов, на всемирных выставках, на праздничных гуляньях, на лекциях для любознательных, на стадионах - всех этих радостей, которые могли бы ведь быть мне доступны и за которые тысячи других бьются, я не понимаю, не разделяю. А то, что в редкие мои часы радости бывает со мной, то, что для меня - блаженство, событие, экстаз, воспарение, - это мир признает, ищет и любит разве что в поэзии, в жизни это кажется ему сумасшедшим, и в самом деле, если мир прав, если правы эта музыка в кафе, эти массовые развлечения, эти американизированные, довольные столь малым люди, значит, не прав я, значит, я - сумасшедший, значит, я и есть тот самый степной волк, кем я себя не раз называл, зверь, который забрел в чужой непонятный мир и не находит себе ни родины, ни пищи, ни воздуха."

"Куда теперь? Если бы в этот миг совершилось чудо и могло исполниться любое мое желание, передо мной сейчас оказался бы небольшой красивый зал в стиле Людовика Шестнадцатого, где несколько хороших музыкантов сыграли бы мне две-три пьесы Генделя и Моцарта. Сейчас это подошло бы к моему настроению, я смаковал бы эту холодную, благородную музыку, как боги - нектар. О, если бы сейчас у меня был друг, друг в какой-нибудь чердачной клетушке, и он сидел бы, задумавшись, при свече, а рядом лежала бы его скрипка! Я прокрался бы в ночную его тишину, бесшумно пробрался бы по коленчатым лестницам, я застал бы его врасплох, и мы отпраздновали бы несколько неземных часов беседой и музыкой!"

"Нет, свет не сошелся клином ни на камерной музыке, ни на друге, и смешно было изводить себя бессильной тоской по теплу. Одиночество - это независимость, его я хотел и его добился за долгие годы. Оно было холодным, как то холодное тихое пространство, где вращаются звезды."

"Когда я проходил мимо какого-то ресторана с танцевальной площадкой, меня обдало лихорадочной джазовой музыкой, грубой и жаркой, как пар от сырого мяса. Я на минуту остановился; как ни сторонился я музыки этого рода, она всегда привлекала меня каким-то тайным очарованием. Джаз был мне противен, но он был в десять раз милей мне, чем вся нынешняя академическая музыка, своей веселой, грубой дикостью он глубоко задевал и мои инстинкты, он дышал честной, наивной чувственностью.
Минуту я постоял, принюхиваясь к кровавой, пронзительной музыке, злобно и жадно вбирая в себя атмосферу наполненных ею залов. Одна половина этой музыки, лирическая, была слащава, приторна, насквозь сентиментальна, другая половина была неистова, своенравна, энергична, однако обе половины наивно и мирно соединялись и давали в итоге нечто цельное. Это была музыка гибели, подобная музыка существовала, наверно, в Риме времен последних императоров. Конечно, в сравнении с Бахом, Моцартом и настоящей музыкой, она была свинством - но свинством были все наше искусство, все наше мышление, вся наша мнимая культура, если сравнивать их с настоящей культурой. А музыка эта имела преимущество большой откровенности, простодушно-милого негритянства, ребяческой веселости."

Из трактата о Степном волке:

- "Разделение на волка и человека, на инстинкт и дух, предпринимаемое Гарри для большей понятности его судьбы, - это очень грубое упрощение, это насилие над действительностью ради доходчивого, но неверного объяснения противоречий, обнаруженных в себе этим человеком и кажущихся ему источником его немалых страданий. Гарри обнаруживает в себе «человека», то есть мир мыслей, чувств, культуры, укрощенной и утонченной природы, но рядом он обнаруживает еще и «волка», то есть темный мир инстинктов, дикости, жестокости, неутонченной, грубой природы. (...) Ибо ни один человек, даже первобытный негр, даже идиот, не бывает так приятно прост, чтобы его натуру можно было объяснить как сумму двух или трех основных элементов. (...) Гарри состоит не из двух натур, а из сотен, из тысяч. Его жизнь (как жизнь каждого человека) вершится не между двумя только полюсами, такими, как инстинкт и Дух или святой и развратник, она вершится между несметными тысячами полярных противоположностей."

- "Способностью думать человек обладает лишь в небольшой мере, и даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул - и особенно себя самого. Ведь это, видимо, врожденная потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно, - представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжелые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова."

- "И если в особенно одаренных и тонко организованных человеческих душах забрезжит чувство их многосложности, если они, как всякий гений, прорвутся сквозь иллюзию единства личности, ощутят свою неоднозначность, ощутят себя клубком из множества «я», то стоит лишь им заикнуться об этом, как большинство их запрет, призовет на помощь науку, констатирует шизофрению и защитит человечество от необходимости внимать голосу правды из уст этих несчастных."

- "В действительности же любое «я», даже самое наивное, - это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей."

- "Обман этот основан на простой метафоре. Тело каждого человека цельно, душа - нет."

- "Кто посмотрит так, скажем, на «Фауста», для того Фауст, Мефистофель, Вагнер и все другие составят некое единство, некое сверхлицо, и лишь в этом высшем единстве, не в отдельных персонажах, есть какой-то намек на истинную сущность души. Когда Фауст произносит слова, знаменитые у школьных учителей и вызывающие трепет у восхищенного обывателя: «Ах, две души в моей живут груди.», он, Фауст, забывает Мефистофеля и множество других душ, которые тоже пребывают в его душе. ... То-то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек - луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей."

- "Гарри, хотя он и высокообразованный человек, поступает примерно так же, как дикарь, умеющий считать только до двух."

- "Ведь человек не есть нечто застывшее и неизменное (таков был, вопреки противоположным догадкам ее мудрецов, идеал античности), а есть скорее некая попытка, некий переход, есть не что иное, как узкий, опасный мостик между природой и Духом. К Духу, к Богу влечет его сокровеннейшее призвание, назад к матери-природе - глубиннейшая тоска; между этими двумя силами колеблется его жизнь в страхе и трепете."

- "Боготворя своих любимцев из числа бессмертных, например Моцарта, он в общем-то смотрит на него все еще мещанскими глазами и, совсем как школьный наставник, склонен объяснять совершенство Моцарта лишь его высокой одаренностью специалиста, а не величием его самоотдачи, его готовностью к страданиям, его равнодушием к идеалам мещан, не его способностью к тому предельному одиночеству, которое разрежает, которое превращает в ледяной эфир космоса всякую мещанскую атмосферу вокруг того, кто страдает и становится человеком, к одиночеству Гефсиманского сада."

- "Вероятно, он никогда как следует не наблюдал за настоящим волком - а то бы он, может быть, увидел, что и у животных нет цельной души, что и у них за прекрасной, подтянутой формой тела кроется многообразие стремлений и состояний, что у волка есть свои внутренние бездны, что и волк страдает. Нет, говоря: «Назад, к природе!», человек всегда идет неверным, мучительным и безнадежным путем. (...) Назад вообще нет пути - ни к волку, ни к ребенку. В начале вещей ни невинности, ни простоты нет; все сотворенное, даже самое простое на вид, уже виновно, уже многообразно, оно брошено в грязный поток становления и никогда, никогда уже не сможет поплыть вспять."

- "Человеку, способному понять Будду, имеющему представление о небесах и безднах человечества, не пристало жить в мире, где правят здравый смысл, демократия и мещанская образованность. Он живет в нем только из трусости, и когда его угнетают размеры этого мира, когда тесная мещанская комната делается ему слишком тесна, он сваливает все на «волка» и не видит, что волк - лучшая порой его часть. Он называет все дикое в себе волком и находит это злым, опасным, с мещанской точки зрения - страшным, и хотя он считает себя художником, хотя убежден в тонкости своих чувств, ему невдомек, что, кроме волка, за волком, в нем живет и многое другое, и не все то волк, что волком названо, и живут там еще и лиса, и дракон, и тигр, и обезьяна, и райская птичка."

- "Представьте себе сад с сотнями видов деревьев, с тысячами видов цветов, с сотнями видов плодов, с сотнями видов трав. Если садовник этого сада не знает никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», то от девяти десятых его сада ему никакого толку не будет, он вырвет самые волшебные цветы, срубит благороднейшие деревья или, по крайней мере, возненавидит их и станет косо на них смотреть. Так поступает и Степной волк с тысячами цветов своей души."

О Гермине:

- "Была ли то высшая мудрость или простейшая наивность, но кто умел до такой степени жить мгновеньем, кто до такой степени жил настоящим, так приветливо-бережно ценил малейший цветок у дороги, малейшую возможность игры, заложенную в мгновенье, тому нечего было бояться жизни."

"Я не раз высказывал мнение, что, вместо того чтобы убаюкивать себя политиканским вопросом «кто виноват», каждый народ и даже каждый отдельный человек должен покопаться в себе самом, понять, насколько он сам, из-за своих собственных ошибок, упущений, дурных привычек, виновен в войне и прочих бедах мира."

"...человек состоит из множества душ, из великого множества «я». Расщепление кажущегося единства личности на это множество фигур считается сумасшествием, наука придумала для этого названье - шизофрения. Наука права тут постольку, поскольку ни с каким множеством нельзя совладать без руководства, без известного упорядоченья, известной группировки. Не права же она в том, что полагает, будто возможен лишь один, раз навсегда данный, непреложный, пожизненный порядок множества подвидов «я». Это заблужденье науки имеет массу неприятных последствий, ценно оно только тем, что упрощает состоящим на государственной службе учителям и воспитателям их работу и избавляет их от необходимости думать и экспериментировать."

"Так же как сумасшествие, в высшем смысле, есть начало всяческой мудрости, так и шизофрения есть начало всякого искусства, всякой фантазии."

Из разговора с Моцартом:

"...я смотрел поверх барьера в безмерные глубины пространства, там плыли туманы и облака, неясно вырисовывались горы и взморья, под нами простиралась бескрайняя, похожая на пустыню равнина. На этой равнине мы увидели какого-то старого длиннобородого господина почтенного вида, который с печальным лицом возглавлял огромное шествие: за ним следовало несколько десятков тысяч мужчин, одетых в черное. Вид у него был огорченный и безнадежный, и Моцарт сказал:
- Видите, это Брамс. Он стремится к освобожденью, но время еще терпит.
Я узнал, что черные тысячи - это все исполнители тех голосов и нот, которые, с божественной точки зренья, были лишними в его партитурах.
- Слишком густая оркестровка, растрачено слишком много материала, - покачал головой Моцарт.
И сразу затем мы увидели Рихарда Вагнера, который шагал во главе столь же несметных полчищ, и почувствовали, какая изматывающая обуза для него - эти тяжелые тысячи. Он тоже, мы видели, брел усталой походкой страдальца. (...) Я почувствовал себя довольно несчастным. Я увидел, как сам я, смертельно усталый странник, бреду по пустыне того света, нагруженный множеством ненужных книг, которые я написал, всеми этими статьями, всеми этими литературными заметками, а за мной следуют полчища наборщиков, которые должны были над ними трудиться, полчища читателей, которые должны были все это проглотить. Боже мой! А ведь, кроме того, были еще Адам, и яблоко, и весь остальной первородный грех. Все это, значит, надо искупить, пройти через бесконечное чистилище, и лишь потом встанет вопрос, есть ли за всем этим еще что-то личное, что-то собственное, или же все мои усилия и их последствия были лишь пустой пеной на море, лишь бессмысленной игрой в потоке событий."

Слова, сказанные Моцартом:

"Заметьте, как этот сумасшедший рупор делает, казалось бы, глупейшую, бесполезнейшую и запретнейшую на свете вещь, как он глупо, грубо и наобум швыряет исполняемую где-то музыку, к тому же уродуя ее, в самые чуждые ей, в самые неподходящие для нее места - как он все-таки не может убить изначальный дух этой музыки, как демонстрирует на ней лишь беспомощность собственной техники, лишь собственное бездуховное делячество! Прислушайтесь, человечишка, хорошенько, вам это необходимо! Навострите-ка ушки! Вот так. А ведь теперь вы слышите не только изнасилованного радиоприемником Генделя, который и в этом мерзейшем виде еще божествен, - вы слышите и видите, уважаемый, заодно и превосходный символ жизни вообще. Слушая радио, вы слышите и видите извечную борьбу между идеей и ее проявленьем, между вечностью и временем, между Божественным и человеческим. Точно так же, мой дорогой, как радио в течение десяти минут бросает наобум великолепнейшую на свете музыку в самые немыслимые места, в мещанские гостиные и в чердачные каморки, меча ее своим болтающим, жрущим, зевающим, спящим абонентам, как оно крадет у музыки ее чувственную красоту, как оно портит ее, корежит, слюнит и все же не в силах окончательно убить ее дух - точно так же и жизнь, так называемая действительность, разбрасывает без разбора великолепную вереницу картин мира, швыряет вслед за Генделем доклад о технике подчистки баланса на средних промышленных предприятиях, превращает волшебные звуки оркестра в неаппетитную слизь, неукоснительно впихивает свою технику, свое делячество, сумятицу своих нужд, свою суетность между идеей и реальностью, между оркестром и ухом. Такова, мой маленький, вся жизнь, и мы тут ничего не можем поделать, и если мы не ослы, то мы смеемся по этому поводу. Таким людям, как вы, совсем не к лицу критиковать радио или жизнь. Лучше научитесь сначала слушать! Научитесь серьезно относиться к тому, что заслуживает серьезного отношенья, и смеяться над прочим! А разве вы сами-то поступали лучше, благородней, умней, с большим вкусом? О нет, мосье Гарри, никак нет. Вы сделали из своей жизни какую-то отвратительную историю болезни, из своего дарованья какое-то несчастье. (...) Вы должны жить и должны научиться смеяться. Вы должны научиться слушать проклятую радиомузыку жизни, должны чтить скрытый за нею дух, должны научиться смеяться над ее суматошностью. Вот и все, большего от вас не требуют."

Ярлыки:

25.03.2008

"12"

Прекрасный фильм. Мастерски, профессионально сделан. Искусно выстроена форма, с драматичным и напряжённым развитием, с экспрессивными сольными эпизодами, эпизодами-воспоминаниями, с горькой философской развязкой. Великолепный ансамбль актёров, игра которых доставила огромное наслаждение. Объёмные, живые и сложные образы. Они развиваются, ярко и глубоко раскрываются через поворотные, переломные моменты их внутренней жизни. Но даже не это главное, а то, что фильму поверила, в нём – жизнь. Живые души. Настоящие человеческие жизни.

Как понимаем мир? – чаще всего через призму своего "я". Но:

Даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул – и особенно себя самого.

Это редчайший дар и сила души – умение верить и видеть сквозь внешнее в глубь, в суть. Человеку, не обладающему этим даром, нужен толчок, нужна встряска. Один за другим, герои фильма, вдруг столкнувшись с чем-то, что разбивает их привычные и удобные стереотипы, начинают думать, вспоминать и – через свой жизненный опыт, через свою боль – осмысливают реальность, и эту реальность принимают, изменяя своё отношение к ней. Долгий, тяжёлый путь. Кому-то голос "не виновен" дался легко, кому-то стоило это напряжения и усилий, кто-то метался из стороны в сторону, прежде чем принять окончательное решение. И это не было простым голосованием. Это было противостоянием двух движущих сил – Гармаша и Маковецкого. Маковецкий дал этот толчок, а Гармаш тормозил его. Он истово, до последнего – переубеждал, провоцировал, оскорблял и спорил. Сначала – с Гафтом, потом – с Ефремовым, Газаровым, а как со Стояновым, и всю дорогу с Маковецким. Это была настоящая борьба. Он сметал с пути все попытки остальных героев фильма вдуматься и пересмотреть установку – оглушающую, разлагающую их мозг. Какую?

А что тут думать? И так всё ясно!

Эти слова, сказанные Гармашем ещё в самом начале фильма и потом неоднократно повторяемые – вонзились в память. Потрясли. Из всего фильма красной строкой (как SOS!) пульсируют. Это не просто слова – это образ жизни, трафарет, по которому живём на полном автомате.

Всмотримся в этого человека. Внешне – всё хорошо. Ну развёлся, ну пил – да с кем не бывает? Нормальный мужик ведь – и работа есть, и дом, и жена, и дети. Внешне – да, как у многих. Но стоит заглянуть глубже и – как у многих... Только после долгой, упорной борьбы, после всех доводов (среди которых единственный – сила! – оказал действие), до него дошла вся жуть, в которой он собственноручно топил своего сына: мокрые простыни, кровь, ремень на шее, состояние полной безнадёги и потерянности, в котором ребёнок уже даже не пытается себя оправдать. Нормальное такое мужское воспитание. А как ещё? Самое страшное – что он себя (себя!) так ни разу и не спросил – по-че-му?

Это отражающий, собирательный образ. Всмотревшись в него, всмотримся в себя – к кому обращается фильм, кому он доказывает невиновность, кого заставляет задуматься? К кому обращён монолог Ефремова, кого невыносимо противно ему видеть с подмостков сцены? Сколько подобных таксистов (в каком угодно обличии) среди нас?

Вместе с героями фильма, режиссёр призывает нас не просто оправдать чеченского мальчишку, а сделать это именно сейчас, в такой больной и сложной ситуации – после войны и Беслана.

Оправдание Гармашем – было победой. Все одиннадцать, хотя нет, правильнее будет сказать десять, голосов стоили этого одного. Доказать невиновность не всем, а через всех – именно ему. Заставить задуматься и увидеть, что не всё так ясно, что думать – жизненно необходимо. Что нет простого разделения, где всегда: чеченец – плохой, русский – хороший; еврей – запутывает, русский – мучается... Не потому русскому плохо, что еврей мозги "пудрит". Причину следует искать в себe. Прожив всю эту историю, в реальности невозможную, но такую настоящую, с каждым из героев пройдя сложный путь внутренней борьбы и освобождения от предвзятостей и стереотипов, именно об этом нам и говорят: хотите, живите и дальше так, хотите выбирайтесь – решать только вам.



И всё равно, к чему пришли пережив, переворошив столько? – ни к чему. "Посидели, потрындели и разошлись". Вот второй итог фильма. На этот раз горький. Человеческая природа берёт верх даже над таким, как Маковецкий. Почему даже? – потому что странно и неожиданно, что сумев докопаться до правды, он не домыслил наперёд важную вещь – что потом? Ведь в случае его спасения "потом" – было. Его не просто вытащили, ему дали новую жизнь. Недоумённо-оправдывающийся вопрос в глазах и разведённые руки – от остальных иного и не ожидала, но (при всём понимании!) странно и больно было видеть этот жест у Маковецкого.

Итог неутешительный. Человеческий фактор, не тот, что из области духовного, а житейский – оказывается решающим: у кого-то фирма, у кого-то девушка, у кого-то пациенты. И всех понять можно. Но страшно... – страшно видеть облегчение и радость, с которым освобождали, понимая, что освобождая – предают на смерть. Страшно, потому что это реальность, от которой не уйдёшь. Да, невозможно помочь, но не потому что с нами что-то невероятное случилось. Нет, случилась просто жизнь – быт, дела, работа, обязанности. Двусторонняя зависимость и связанность – мы от неё и она от нас. А ещё страшно, потому что пишу не "они", а "мы". Даже вглядываться не нужно.



Редкость – человек, который живёт думая, а ещё большая редкость – который знает что такое помощь и который способен на неё. Одно дело, когда можно разово помочь и всё наладится. А если, как в жизни часто и случается, ситуация другая, когда нужна большая самоотдача – себя, времени, сил? Когда приходится брать ответственность на свои плечи за судьбу того, кому помогаешь? За все перемены в ней?

Эпилог фильма даёт урок осмысления и ответственности, урок настоящей помощи – той простой, сердечной, человеческой, когда делишь свой кров с тем, кто оказался на улице. Но остальное – пафос, вера в несбыточное. Главное уже сказано и сделано. Да и после глубочайшего психологизма, после трагических ассоциаций и напряжённейшего часа борьбы, за который из тебя душу вытрясли – мысли о мести просто не было сил воспринимать. К чему они? Не верю, что виновных накажут, а если накажут, то как? Что это будет – очередной боевик? Даже если это произойдёт – это единичный случай, он ничего в глобальном смысле не изменит. Меняться, в первую очередь, нужно нам самим.

Я не раз высказывал мнение, что, вместо того чтобы убаюкивать себя политиканским вопросом «кто виноват», каждый народ и даже каждый отдельный человек должен покопаться в себе самом, понять, насколько он сам, из-за своих собственных ошибок, упущений, дурных привычек, виновен в войне и прочих бедах мира.

Ярлыки: , ,

12.03.2008

Три истории о женской "любви" к насекомым

Почти каждое лето моего детства проводила в Узбекистане, в доме бабушки и дедушки. Какие солнечные, волшебные, беспечные это были дни..! Большую часть времени играла в саду. Сад был чудесный – с розами, виноградами, абрикосами, сливами, гранатами, яблонями. Единственное, что омрачало (а часто и прерывало) мои игры – были насекомые, в большом количестве населявшие его: огромные кусачие муравьи, всевозможные летающие, прыгающие и просто ползающие жуки, гусеницы и пауки. Не любила их не потому что было страшно, а потому что было противно. Но по-настоящему боялась только одного-единственного существа – богомола.

Которого, кстати говоря, никогда и не видела, а знала только из страшных (как сейчас уже понимаю, совершенно абсурдных и не имеющих ничего общего с правдой) рассказов взрослых, и представляла его себе толстой, огромной (размером с крупную мышь) саранчой, с ужасными клещами, как у краба.

Потом дом продали. Не стало больше ни сада, ни роз, ни огромной веранды, ни двора с топчаном. Больше десяти лет не была в Узбекистане. О нём остались только нежные воспоминания. А богомолы и вовсе забылись.

Полтора года назад приехали в Израиль, и с удивительной силой вновь увидела и почувствовала – тот же знойный воздух, ту же землю – высушенную, вызолоченную солнцем и покрытую пылью, те же пейзажи за окном машины – пустынный горизонт уходящий вдаль, пески, стада пасущихся овец и верблюдов, тот же удивительный цвет неба на закате – тёплый песочный пепел, переходящий в сизо-сереневую розовую дымку (глаз не оторвать, а на сердце – умиротворение и тоска), а днём ослепляющее солнце и бескрайняя, без единого облачка, синева над головой. (Можно назвать одним словом – Восток). Всё это вместе, давало потрясающее ощущение тех самых далёких, безвозвратно ушедших летних каникул.

И всё здесь так же прекрасно, как в том моём детском саду – море зелени, цветов, фруктовых деревьев. И всё так же мне омрачают жизнь насекомые... Но это не те обычные жуки и тараканы, которых привыкла видеть. Это УВЕЛИЧЕННЫЕ жуки и тараканы. Израильские.

История первая

Когда жили в Москве, у нас с Лёшей была чудесная традиция – прогулки по ночам. Приехав сюда, решили эту традицию возобновить – не хватало её очень. И одной тёмной южной "ночечкой", хотя точнее будет сказать поздним вечером (потому что детей тоже пришлось взять с собой), отправились мы на долгожданную прогулку. Эскарина должна была уснуть в коляске, Маша с Натаном выплеснуть остатки (неугасаемой) энергии перед сном, а мы с Лёшей спокойно поговорить. Пришли в парк. На дворе лето, июнь месяц. На часах одиннадцать. На улице баня: духота, абсолютное отсутствие даже какого-либо намёка на возможное существование ветерочка и – влажность. Но не просто влажность. Её видишь, как пар, вдыхаешь, как воздух, рассекаешь телом, как толщу воды. Естественное природное омовение – хочешь ты того или нет. В общем, идём мы с Лёшей (или плывём) – мокрые, в мокрой одежде. Дети тоже мокрые, покрытые слоем прилипшего к телу песка. Эски пока еще без песка (поскольку бегать не умеет), просто лежит в коляске, звёздами любуется, засыпать собирается.

Но не одним нам пришла в голову идея о вечерней прогулке. Солнце, скрывшись за горизонт, дало возможность выйти на поверхность земли тем, кто не переносит его палящих лучей, ну или просто не любит свет. И как оказалось, таких много... Ночная жизнь просто кипела: целые оркестры сверчков прятались в кустах, заставляя листья вибрировать от шумной трескотни и наполняя парк удивительными, экзотичными звуками. Под ногами суетливо бегали жучки и паучки. Тараканы же, целыми семьями – от мала до велика – спокойно, с достоинством прогуливались по тротуару. И это были не просто тараканы, это были Большие Израильские Тараканы. (Хорошо, что я сверчков не видела!) Глава семейства размером с детскую игрушечную машинку. А вместе с усами – в два раза больше. Когда, забравшись ночью в дом, такой тараканчик где-то рядом пробегает по каменному полу – можно услышать стук от его высоких ножек.

Какое счастье, что я близорука и в тот вечер не взяла с собой очки!

И если бы испытания ограничились только пространством земли! – в воздухе кружились стаи мошек, бабочек, мотыльков. И это были не просто мотыльки, это были Большие Израильские Мотыльки. Однажды смотрели с Лёшей передачу о животных. Показывали дикую кошку, которая ночью выходит на охоту за молью и мотыльками. Я ещё подумала тогда: ну как это – дикая кошка, хищница, а ест каких-то мотыльков? Как можно насытиться жалкими насекомыми такому зверю? После нашей прогулки поняла – очень даже можно. И много для этого не нужно.

Не знаю как дети и Лёша, мне, честно признаться, было уже совершенно не до них, я подпрыгивала и отбивалась каждые несколько шагов (понятное дело, что не молча). Через 15 минут мы вернулись домой. Лёша отправился мыть детей, а я укладывать спать разгулявшуюся Эскарину.



История вторая

Вернусь к богомолам и скажу, что Израиль не только напомнил о моём детстве, но и дал возможность увидеть вживую этих существ.

И интересно, почему этих насекомых так странно называют – богомол? Бого – мол. Тот, который богу молится? Но связь между этим существом и "богу молится" – немыслима была для меня даже тогда. Скорее "мол" от "молоть", (своими страшными клешнями перемалывать добычу). Но тогда почему "бого"? Непонятно...

И одно дело видеть их сидящими, например, где-нибудь на дереве. Но совсем другое – оказаться с ними в одной комнате, что со мной и случилось.

Подхожу к окну, протягиваю руку, чтобы закрыть его, и чуть не натыкаюсь на сидящее на стене зелёное огромное лапистое нечто... Обмираю – богомол... Сидит и шевелит своими конечностями – медленно, каждой по очереди – премерзопакостнейшее зрелище. Дрожащим голосом сообщаю детям о том, что у нас в доме гость. Они, разом бросив все свои дела, радостно примчались на кухню.



Самое для меня страшное – если эта гадость окажется летающей... Ведь если она вздумает лететь, то непременно, непременно прямо на меня. Поэтому все вместе, дружно отправились выяснять, на что способен разъярённый богомол: я – звонить Лёше, дети – читать свою энциклопедию (каждый раз открывая её, они долго любовались нарисованным в ней богомолом и много расспрашивали о нём). Как выяснили – не кусается, летает только в редких случаях, но прыгает, дети ещё уточнили, что вертикально. Понятно – не кусается, но прыгает. Лучше бы – кусался, но не шевелился...

После, началось обсуждение всевозможных тактик нападения и способов уничтожения. Самый обычный, привычный для многих метод – тапком. Но только не для меня, по той простой причине, что ни разу ещё не был удачным. Брезгливое отвращение к насекомым даёт страшную силу, но напрочь убивает во мне всякую меткость – я безнадёжно промахиваюсь с расстояния десяти сантиметров. Поэтому пришлось придумывать другие методы, более действенные и изощрённые.

Итак, способ первый. Забрызгивание. Побежала в туалет за освежителем воздуха, но по дороге поменяла курс на ванную, решив, что освежитель может не принести желаемого эффекта, что надёжнее уж сразу химией. Радостно стащила с полки средство для чистки унитаза (убийственное, на мой взгляд для богомола) и помчалась на кухню. Пшикала долго, не скупясь, сопровождая действия воинственными двухголосными (а может даже и трёхголосными) кличами. На месте нападения образовалась большая пенистая лужа. А богомолу хоть бы что... – ползёт себе дальше. Одно порадовало, что не разозлился/испугался и не стал прыгать.

Способ второй. Кошконатравление. Притащили Бажену. Тычем её носом в огромное зелёное нечто с лапами. Но она, ожидая видимо чего-то другого (куска сыра, например, или мяса) упорно не хотела замечать ползающую вкусноту у себя за спиной и, ничего не понимая, только крутила головой. Ну что ж, осталась без свежего зелёного обеда.

Способ третий. (Последний) Запылесосивание. Из недр заваленного вещами детского манежа, на его поверхность была вытащена специальная длинная трубка. Приделали её к пылесосу. Включили. Больше всего боялась, что промахнусь – ведь он тогда может прыгнуть (на меня конечно). Поэтому предварительно были проверены мощность и сила тяги, а так же проведено несколько тренировочных маневров. После чего, трясущимися руками, навела дуло прямо на объект ловли. Господи, сколько мужества мне понадобилось, чтобы не выронить этой трубки, когда туловище богомола со стуком ударилось о её края... Но – свершилось..! Противник в ловушке. Для верности, ещё на несколько минут оставляю пылесос включённым, ну, чтобы подальше засосало, тщательно залепляю конец трубки плёнкой (чтобы пойманный не вылез), ставлю пылесос на место и спокойно иду закрывать окно.

История третья

На этот раз действие происходило в Петербурге. В зоологическом музее. И надо же такому счастью случиться – как раз в эти дни там была выставка живых насекомых.

Малюсенькая комнатушка, забитая аквариумами. В них – кишат черви, улитки, тараканы, ползают огромные мохнатые пауки, скачут кузнечики и саранча. Чем дольше на них всех смотрела, тем больше начинала чесаться (как будто по мне ползают). Вдруг, боковым зрением замечаю чёрную приближающуюся ко мне точку. Поворачиваю голову и вижу как она садиться на мою руку. Мысль, как вспышка молнии: какая-то ядовитая мерзкая тварь выбралась из аквариума на свободу. Я, издавая душераздирающие вопли, начинаю дико скакать между аквариумов и сбрасываю с себя куртку. Потом, не переставая вопить, принимаюсь отчаянно лупить себя со всех доступных сторон, чтобы её стряхнуть. Останавливаюсь. Медленно заливаюсь краской: оказалось – муха мимо пролетела.

Тогда было очень стыдно даже смеяться, ведь не на шутку перепугала половину посетителей выставки. Большей частью женскую конечно.

Ярлыки: , , , ,

02.03.2008

Скоро тридцать

Так встретим старость с распростёртыми
объятиями: ведь она полна наслаждений,
если знать, как ею пользоваться. Плоды для
нас вкуснее всего, когда они на исходе...

Сенека

Этот год (мои 30 лет) – особенный, срединный. Это остановка – перестану ощущать ход времени, твёрдо зная, сколько на часах: ни на секунду не забуду сколько мне лет. А раньше – забывала, путала, ведь какая разница – 22, 24, 27..? Важна только первая цифра, остальные не имеют значения, потому что всего лишь дополнение к первой. Всё начинающееся с "2" – одна эпоха в жизни, а начинающееся с "3" – совсем другая. 30 это не просто 30, если говорить другими словами – это четвёртый десяток. Пограничный столб, у которого расстаёшься с молодостью.

Графически вижу так – плато на вершине горы. Физиологически и временно ощущаю, как мгновенье между вдохом и выдохом, когда замираешь с наполненной грудью. Картинно – полдень, то есть начало дня и начало пути к вечеру – закату (только круговорота не будет).

Недоумеваю и удивляюсь: вспоминая сколько мне лет – уже 29?! от самой фразы "взрослая женщина" – это я-то?! И самое большое – удивляюсь, от того, что всему этому удивляюсь. Дабы не забываться, сама себе повторяю – мне 30, я взрослая женщина, мать троих (!) детей – но тщетно, это состояние в себе не несу. Этот факт, почему-то даже не факт для меня, а просто знание, которое как песок – рассыпаясь, утекает меж пальцев, уходит в землю и растворяется там (на мгновенье вспомнила – и тут же забыла). Факт другое – отражение в зеркале, тонкая, но уже явная сеточка морщин. Но и им удивляюсь – уже? А если не вдумываться и не вглядываться (что собственно и делаю), то ощущаю себя где-то на 20 с хвостиком, как будто время во мне остановилось.

20 лет во мне – это неизменные: доверие к людям (и в 10 была дурочкой наивной, которая всем верит, и в 20, и сейчас ничего не изменилось, и в 40 – подозреваю, что не изменится), это полное отсутствие какого-либо желания играть (непосредственность) и, как не люблю себя за это – стеснительность и стыдливость (пора бы уже перестать заливаться краской!).

Но мне не двадцать. А часто ощущаю, что и не тридцать... Старше двадцати во мне – отсутствие беззаботности и весёлости, которые так свойственны юности. Их никогда и не было (ну, разве только в детстве). Отсутствие сил и желания помогать людям (исключение 4 моих родных человека). А раньше – как рвалась! Готова была наизнанку вывернуться, горы перевернуть. Сейчас поняла, что эти напряги бессмысленны, ничего от них не изменится. Что есть помощь, а есть поддержка. Помогать нужно и возможно только своим (тем четырём), всех остальных – поддерживать. Продолжу перечислять дальше – ещё есть боль. Вся моя душа – боль. Фильтр, через который люди, события, впечатления – весь жизненный опыт – проходят. Ещё – неимоверная тяга к людям много старше меня. О, как смешны мне пытающиеся спрятать свои годы – и те, которые хотят казаться старше, и те, которые наоборот – пытаются казаться молодыми. Тут нужно понять одну единственную, простую вещь – невозможно казаться, возможно только быть – умом и сердцем! – старше. Только душа может омолодить по-настоящему, все остальные методы – лишь выявляют реальные годы, делая нас смешными и жалкими.

Люблю старость.

Хотя лучше и вернее назвать этот возраст не старость, а старшесть. Ведь первое имеет отношение к телу, это увядание только лишь внешнее. Второе же – к душе, и здесь наоборот – её расцвет. Пламенное восхищение вызывают во мне 60-70-80-летние люди, глаза которых продолжают гореть и светиться, которые излучают особенную энергию – целенаправленную, размеренную (отсутствие суеты), разумную, которые не замирают в своём прошлом, а продолжают постигать мир и время. Они действительно знают (тогда как мы только думаем, что знаем). Это люди, перед которыми мысленно склоняешь головы в знак уважения и (да!) преклонения – за их путь, за их такую (вопреки всему) дышащую жизнь. Безумно люблю слушать их воспоминания (давнее моё стремление – узнать не как будет, а как было).

Старость – итог жизни, её венчание.

Мечта: иметь душу – старую (мудрую) в 20 и юную (не утратив старости) – в 80.

Так кто же я – со всей потерей реального времени и любовью к старости? А может, во мне и нет никакого возраста, может я вне возраста?

И возможно, лет через 20-30, все сегодняшние размышления о старости, покажутся мне смешными. Ведь не знаю её, она как платье, в котором себя могу только вообразить, но одеть (ощутить себя в нём) смогу только когда придёт тому время.

Бабушка... Увидеть бы себя в этой роли. Какую буду носить одежду? Длинные будут волосы или как у мальчишки? Какая будет походка? Какой смех? Изменится ли голос, цвет глаз? (У моего отца выцвели совсем к 50 годам). Как буду разговаривать и играть со своими внуками? И ещё, перекрыв всё перечисленное, не вопрос, а просто мысль – буду ли...

Вспомнила замечательную трилогию Ноэль Шатле, которую читала несколько лет назад. Книга о женском перевоплощении, я бы даже сказала – перерождении. Книга – погружение внутрь, зачарованное любование. Все три героини прекрасны. И хочешь быть, и узнаёшь себя в каждой из них. Тогда, прочитав эту книгу, поняла – уже люблю свою старость.

Старость. Старшесть. Сединность. Зачем их прятать? Зачем казаться? Глаза всё равно откроют тайну. Годы – просто счёт. Глаза – возраст. Седина – серебро, награда за жизнь ума и сердца, за пережитый путь.

Это пеплы сокровищ:
Утрат, обид.
Это пеплы, пред коими
В прах – гранит.

Голубь голый и светлый,
Не живущий четой.
Соломоновы пеплы
Над великой тщетой.

Беззакатного времени
Грозный мел.
Значит Бог в мои двери –
Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,
Снам и дням господин,
Как отвесное пламя
Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали,
Годы, в тыл!

Эта седость – победа
Бессмертных сил. *

* стихотворение написано в 1922 году, Цветаевой 30.

Ярлыки: , , ,


-->

Подпишитесь на каналы
Сообщения [Atom]