Непутёвые заметки

. . .

2009-02-23T11:01:00.002+02:00

По дорогам, от мороза звонким,

С царственным серебряным ребенком

Прохожу. Всё — снег, всё — смерть, всё — сон.

На кустах серебряные стрелы.

Было у меня когда-то тело,

Было имя, — но не всё ли — дым?

Голос был, горячий и глубокий...

Говорят, что тот голубоокий,

Горностаевый ребенок — мой.

И никто не видит по дороге,

Что давным — давно уж я во гробе

Досмотрела свой огромный сон.

Детские фотохроники.

2009-01-24T14:19:00.011+02:00

Лето 2008.

Ну оооочень жарко. Эски даже сандалии сняла. Правда, ступив пару шагов, пришлось их вновь одеть...

Присела передохнуть и - ...

перекусить вкусной булочкой!

Ну, а теперь можно снова гулять!

Лето 2008. На прогулке в парке.

Эски за уточками наблюдает.

Лето 2008. На море.

Медузы.

Очень большие медузы...

Натан увидел водяного паучка. Но рассмотреть его хорошо не успел, потому что тот, почувствовав на себе любопытный взгляд, молниеносно закопался в песок.

Эски плещется.

"Ещёооо!!!"

Ритуальный танец "Заклинание воды".

Просто красивая Маша.

Почти взлетела!

Просто красивый Натан.

Наша троица.

Лето 2008. Будни.

"А нечистым трубочистам..."

Эски пьёт ромашковый чай.

Натан подъёмный кран построил.

Ещё парочка морских зарисовок.

Осень 2008.

Школьное. 1 сентября.

"Я помогу!"

И так - до самого дома.

Устала..! Дайте воды глоток!

Машин рюкзак не поднять...

Октябрь. 2008.

На прогулке с бабушкой.

Солнечный Натан.

Инопланетяночка.

Представьте себе - ноябрь 2008...

Девочки гуляют.

Обратите внимание на размер листика у Эскарины в руках.

Устали...

Желание жить

2009-01-21T01:42:00.004+02:00

Старик, студент, малыш — любой творит
Из пены майи дивные виденья,
По существу лишенные значенья,
Но через них нам вечный свет открыт,
А он, открывшись, радостней горит.

Последнее время много читаю. Последнее время много и страстно люблю. Снаружи — спокойная ровность, мало что её может растревожить. Внутри — жар и боль. Глаза направлены в мерцающую звездную высь. Оттуда, в свою глубину глубин поглощаю свет. Середина (день, люди, быт) — мимо.

Читаю Германа Гессе.

Гессе не случайность. Гессе — судьба. Перебрав и перечитав многое, именно его книги искала, их ЖДАЛА. И они являлись. Каждая — в самый необходимый момент выручала, вытягивала на поверхность и давала живительный глоток воздуха. Сейчас знаю где искать. Держу в руках ещё одну его книгу, которая, не сомневаюсь, поможет перетерпеть сегодняшнюю боль, перенаправить её в опыт (что вернее!), научит свободней принимать сегодняшнюю данность, даст силы расстаться с тем, что душа посмела считать своим, что мнила опорой в жизни. Справлюсь (или жизнь в самообмане, в водовороте бессмысленных страданий), вот ещё один шаг вперед, к уверенности, к внутренней силе и сосредоточенности — очередным, временным, пока они не станут воспоминанием о прошлом, пока не переплавятся в опору, от которой буду отталкиваться, чтобы идти дальше. И уже сейчас, ещё не дотянувшись до этой ступени, наперёд знаю, как кратковременно будет пребывание на ней. Как мимолётно будет ощущение устойчивости, как скоро буду вновь тонуть, вновь искать путей и выходов. Вечное движение. Вечный поиск. Вечная жажда. Только так чувствую, что живу.

Тот момент, когда возникает необходимость поиска и движения, неразрывно связан с ощущением пробуждения, освобождения ото сна. В него погружаюсь незаметно и, только коснувшись какого-то предела, понимаю, что сплю. Пробуждение это свобода — принимать (не смиряться!); мужество — глубоким вздохом впустив в себя действительность, поднять голову и идти своим путём дальше.

Ступени. Подобное видение собственного жизненного пути — далей, ступеней, их переходов, преодолений «не уставая, не засыпая, всегда бодрствуя, всегда исчерпывая себя до конца» оставило неизгладимое, сильнейшее впечатление. Нечто подобное почувствовала в себе — не дали, конечно, но маленькие ступеньки, мелкие шажки, которые только начинаю ощущать и воплощать.

Любовь к Гессе? — да, безусловно. И это тот самый случай, когда любишь и находишь себя. Но и нечто гораздо большее, что-то за пределами всех чувств — родство душ, которое даёт силы жить, почувствовать, что ты не одинок. Не возвышаюсь, не сравниваю, не равняю — радуюсь созвучному и живу им. Гессе — моя живая действительность.

Все мои пастели, писания — это не рывок стать кем-то, не желание почувствовать себя художником или писателем. Нет. Это, прежде всего, возможность жить и дышать полной грудью; стремление слушать себя, быть собой. Это отрыв от действительности, возможность идти вперёд, не оглядываясь на неё, не теряя, не оставляя себя в ней. Часто, читая Гессе я представляю птицу. Она прекрасна, но не своей красотой, а благородной мощью, неземной отрешённостью, открытым зорким взором (который никогда вниз, а только вдаль). Я закрываю глаза и мысленно поднимаю голову — так высоко, так бесстрашно, сквозь ветра и времена летит она. Никогда мне не подняться к этой звенящей выси. Но Гессе дарит удивительное чувство полёта, высоты. Пусть не сама, пусть ненадолго, но я — там, я вижу под собой туманную толщу воздуха, а за ней — маленьких, еле заметных нас.

... Я нахожу, что действительность есть то, о чем надо меньше всего хлопотать, ибо она и так не преминет присутствовать с присущей ей настырностью, между тем как вещи более прекрасные и более нужные требуют нашего внимания и попечения. Действительность есть то, чем ни при каких обстоятельствах не следует удовлетворяться, чего ни при каких обстоятельствах не следует обожествлять и почитать, ибо она являет собой случайное, то есть отброс жизни. Её, эту скудную, неизменно разочаровывающую и безрадостную действительность, нельзя изменить никаким иным способом, кроме как отрицая её и показывая ей, что мы сильнее, чем она.

Действительность, придуманная и упорядоченная нами. Ценой титанических усилий, чувством леденящей внутренней скованности приходится расплачиваться за то, что приходится быть в ней. Что гонит? Нужда наигранных любезностей, фальшивых чувств, пустых разговоров пожирающих время; удушье магазинов, кабинетов, порядков, приличий, предрассудков; скука — пресных радостей, блеска, мишуры; мерзость — оценивающих, осуждающе-презрительных взглядов, брошенных свысока; самовлюблённая глупость, самоуверенная наглость. Как душно порой среди тысяч, сотен тысяч людей, которые так смиренно и восторженно чтят и любят эту жизнь — срединную, которые всё данное им время в погоне за тем, чтобы быть кем-то, кто важнее, богаче, значительнее среди себе подобных, которые всю свою жизнь — не разгибая спины, не поднимая глаз к звёздам.

Etre vaut mieux qu'avoir.

А вот ещё одна ассоциация. Как-то утром, проснувшись, обнаружила на кухонном столе муравьёв. Их дорожка тянулась от шкафа со сладостями к столу, потом спускалась на пол и там, петляя меж стульев, уводила в противоположный конец комнаты. Сотни муравьёв, и у каждого, кусочек еды. Забавно было смотреть как деловито, размеренно и со знанием дела они тащили добычу в свой муравейник. И одновременно (в шутку конечно, потому что потери мизерные, да и воры не воры), почувствовала возмущение — всё-таки мой дом, а они ведут себя, как хозяева, с возмутительным спокойствием топают по шкафам, выносят еду, при этом не обращая совершенно никакого внимания на меня, настоящую хозяйку дома. Я так загляделась, что в какой-то момент забылась и почувствовала себя неловко — будто это не они у меня в гостях, а я у них. Вот так же и мы живём на земле: строим себе муравейники, тащим туда всё, что только можем утащить, чувствуем себя полноправными хозяевами, забывая о том, что есть силы и законы, одним спокойным минимальным движением способные разогнать нашу размеренную, важную рутину. После этого случая, я часто задумывалась о людях и муравьях. Представляя, как каждый день, с рассвета до заката потоки машин, людей — длинной бесконечной цепью — тянутся из дома на работу, с работы домой — бездушно, словно подчиняясь инстинкту, а не разуму и чувствам; как по протоптанным дорожкам, с рассвета до заката люди тащат, и тащат, и тащат мешки из магазинов в свои норки — тогда видела муравьёв, а не людей. Только мы гораздо хуже. Мы копим груз (наследство-удобство-богатство) ради груза, обрастаем им, как слоем жира, становимся сытыми, важными и неподъёмными — на всю оставшуюся жизнь.

Не люблю магазины. Страшно устаю от них, теряюсь в лабиринте их сверкающих витрин, стеклянных дверей. А ещё — дивлюсь (как когда-то Гессе) глядя на скопища вещей, не зная куда, что приладить. А ещё — недоумеваю: огромные торговые центры, тесня и соперничая друг с другом (в чём? ведь все по сути одинаковые), один за другим вырастают вокруг, как гигантские грибы. Сколько хлама создаём вокруг себя, превращаем его в нечто необходимое. Неужели мало того, что есть? Где предел? Как цирковые лошади скачем по замкнутому кругу: заработать — потратить — притащить в дом — блеснуть.

Мысли эти вызывают чувство горечи, и страха — когда оглядываюсь назад, в своё прошлое, и представляю возможность других путей, по которым могла бы пуститься судьба. Вглядываюсь в лица людей, играющих вынужденные (не заданные) роли, живущих не свои, чужие, скованные рутиной быта жизни — кем бы была сейчас? чем бы жила?

Во мне никогда не было ни скрытых сил чтобы противостоять, ни того, что можно противопоставить, ни желания вмешиваться, налаживать (вернее желание когда-то было, но с годами оно совсем сошло на нет). Даже самым близким не стремлюсь помогать. Не потому, что безразлична их судьба, а потому, что знаю: бессмысленно пытаться что-то изменить в механизмах, каждый из которых живёт по собственным законам и порядкам, имеет собственное представление о том, что правильно, а что нет, формирует собственное понятие о счастье — то есть составляет непостижимый, неповторимый, уникальный мир, целую звёздную галактику своего «я». Что-то менять, исправлять и налаживать я могу только внутри собственной системы, по которой даже приходится порой блуждать в страхе и непонимании, но вмешиваться в чужую (правильнее будет сказать ломать) — значит нарушать ход вещей, пусть немыслимых для меня, но единственно возможных, верных, законных для других. Права никакого на это не имею. «Можно наблюдать людскую глупость, можно смеяться над ней или чувствовать к ней сострадание, но не надо мешать людям идти своей дорогой». Это знание приходит с годами, как и умение — не вмешиваться, а поддерживать.

Люди, общество. Не люблю быть с людьми. Не умею быть с людьми. Смертельно устаю быть с людьми. Результат практически всех моих общений один — опустошение, провал в бессознательную пустоту. Удивляетесь? Но здесь нет ни лицемерия, ни высокомерия. Наоборот, предельная чистота чувств. И моя растрата. Моя неспособность к чувству меры в «мире гирь», «мире мер».

Перестала оценивать и сравнивать себя. Перестала корить, что так далека от многого и многих. Не терзаюсь и не стыжусь больше, что не знаю имён, не умею толковать символов, не понимаю значений, не улавливаю смыслов. Радуюсь другому — живому, из глубины сердца идущему отклику. Читала о Гессе, о его творчестве: критиков, демагогов, потоки их пустых речей, статей — эти труды не стоят и одного изумительного «Краткого жизнеописания», большего о Гессе мне никто не поведал. А могут ли, должны ли? — нет. Для этого, самому нужно быть одного уровня с Гессе. Таких единицы. Писать о Гессе должны единицы. Тогда зачем всё это? Осмыслить свой отклик. Осознать своё отношение. Отношение, но никогда не оценку.

(Попался на глаза отзыв об одной из книг Гессе ещё до того, как успела прочесть саму книгу. Как пагубно порой влияет чужое мнение, неосознанно или осознанно (что ещё хуже) попадающее в голову до того, как формируется своё. Чужое уводит в сторону. Мешает правильно воспринимать то, что есть на самом деле. Наполняет необоснованными ожиданиями. Теперь знаю, как это называется — грызть корку от плода и по её вкусу размышлять о вкусе самого плода.)

Читая Гессе, думала о несметных псевдопсихологах нашего поколения — помощниках и семейных советчиках, которые с уверенностью и видом великих знатоков в два счёта стряпают и щёлкают нам, беспомощным, диагнозы. Псевдопсихологах, для которых в жизни не существует людей, только манекены, на которых они навешивают набор стандартных диагнозов. Откровенность? Общение? Нет — изворотливое лицемерие, манипуляции, тесты, скрытые мотивы, цель которых — определить, составить мнение, повесить ярлык и поставить на соответствующую полку, дальше экспонат не интересен, ведь с ним всё ясно. Уверенность, с которой они делают свои определяющие выводы, изумляет. Откуда она? Что даёт? Чувство контроля или может быть чувство превосходства, власти? Не удивлюсь, если на «Степного волка» найдётся высокомерное «научное» опровержение. Опровержение против природы, против правды. Правды, которую невозможно разложить по полочкам, невозможно контролировать. Депрессия. Кризис. Ласкающие слух и родные уже понятия. Как всё просто. Настанет ли когда-нибудь время «истинной психологии»? Да и нужно ли людям истинное? Легче обманываться и жить проще. А истинных психологов (как и музыкантов, художников, врачей, учителей...) на все времена — единицы.

Думаю о жажде простоты. О том, как боимся мы сложностей, страданий, как сами порой напрашиваемся на эти диагнозы, как ищем простых решений и ответов, в большинстве случаев не у себя — у кого-то. Это даже не страх, это душевная лень. Много лет слышу: надо быть проще. Но у меня никогда, никогда не получалось быть проще! И только сейчас поняла, что не надо быть проще. Самые тяжёлые жизненные уроки дали мне больше всего сил. Я научилась преодолевать переживания и боль не тем, что выкидываю их из головы, а тем, что осмысляю тот урок, который они дают. А урок есть. Он открывает многие вещи, делает меня взрослой и сильной. Это источник для размышлений. Быть проще — значит все уроки пропускать сквозь себя как сквозь сито. Что после этого внутри останется?

Научилась спокойно относиться к собственным противоречивым мнениям, желаниям, поступкам. Как было за них стыдно, как пугала их непонятная природа. Сейчас поняла, что противоречия не нужно сглаживать, не нужно их бояться, они имеют полное право на существование, они естественны, закономерны. Или их вообще нет, а есть непостижимая, многоцветная, раздираемая «несметными тысячами полярных противоположностей» душевная многоликость. «Ведь это, видимо, врождённая потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно — представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжёлые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова.»

Гессе узаконил моё неумение быть довольной собой. Терзания смогу-не смогу, верю-не верю, нужно-не нужно — часть моей природы, естественная и больше того! осознаю, что при всей своей мучительности, полезная, необходимая. Это не что-то, над чем нужно серьёзно задумываться, это просто движок: состояние постоянной лихорадочной неудовлетворённости собой, которое и толкает вперёд. Именно так его надо воспринимать. Забыть о «не смогу», помнить — каждый следующий раз, не оглядываясь назад «должна лучше». Беспощадно строгий спрос с себя. Вот еще один способ двигаться, расти. Довольство — остановка, поток, превращённый в болото.

Гессе — удар в самое сердце, силой которого льётся звон бесконечный, пронзающий, сметающий шум и грязь дней. Гессе это пробуждение. Вздох звёздной высью — всей распахнутой грудной клеткой. «Запрокинутый лоб». Рост. Шаг вперёд. Это «я буду» — вопреки всему. Гессе — это желание жить.

Моя жизнь, виделось мне, должна быть переходом за пределы, продвижением от ступени к ступени, она должна проходить и оставлять позади даль за далью, как исчерпывает, проигрывает, завершает тему за темой, темп за темпом какая-нибудь музыка — не уставая, не засыпая, всегда бодрствуя, всегда исчерпывая себя до конца. В связи с ощущением «пробуждения» я заметил, что такие ступени и дали есть и что последняя пора каждого отрезка жизни несёт в себе ноты увядания и умирания, которые затем ведут к выходу в новую даль, к пробуждению, к новому началу.

При «пробуждении» дело шло, видимо, не об истине и познании, а о действительности, о том, чтобы испытать её и справиться с ней. Пробуждаясь, ты не пробивался, не приближался к ядру вещей, к истине, а улавливал, устанавливал или претерпевал отношение собственного «я» к сиюминутному положению вещей. Ты находил при этом не законы, а решения, попадал не в центр мира, а в центр собственной личности.

Я часто замечал несходство между их смешной весёлостью и моей одинокой жизнью, то с чувством своей обделённости, то с иронией. Но никогда еще не чувствовал я так, как сегодня, спокойно и с тайной силой, сколь мало это меня касается, сколь далёк от меня этот мир, до чего он мне чужд.

Представьте себе сад с сотнями видов деревьев, с тысячами видов цветов, с сотнями видов плодов, с сотнями видов трав. Если садовник этого сада не знает никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», то от девяти десятых его сада ему никакого толку не будет, он вырвет самые волшебные цветы, срубит благороднейшие деревья или, по крайней мере, возненавидит их и станет косо на них смотреть. Так поступает и Степной волк с тысячами цветов своей души.

...человек состоит из множества душ, из великого множества «я». Расщепление кажущегося единства личности на это множество фигур считается сумасшествием, наука придумала для этого названье — шизофрения. Наука права тут постольку, поскольку ни с каким множеством нельзя совладать без руководства, без известного упорядоченья, известной группировки. Не права же она в том, что полагает, будто возможен лишь один, раз навсегда данный, непреложный, пожизненный порядок множества подвидов «я». Это заблужденье науки имеет массу неприятных последствий, ценно оно только тем, что упрощает состоящим на государственной службе учителям и воспитателям их работу и избавляет их от необходимости думать и экспериментировать.

И тут меня вдруг обожгло озарение — для каждого есть своя «должность», но ни для кого нет такой, которую он мог бы сам выбрать, описать и исполнять, как ему вздумается. Неверно желать новых богов, совершенно неверно желать что-то дать миру! Никакой, никакой, никакой обязанности не существует для пробудившихся людей, кроме одной: искать себя, укрепляться внутри себя, нащупывать свой собственный путь вперед, куда бы он ни привёл... Это глубоко потрясло меня, и таков был для меня итог пережитого. Прежде я часто играл с образами будущего, мечтал о ролях, которые могли быть уготовлены мне — поэта, может быть, или пророка, или мага, или ещё кого-нибудь. Всё это был вздор. Я не для того пришёл в мир, чтобы сочинять стихи, чтобы проповедовать, чтобы писать картины, ни я, ни кто-либо другой не приходил в мир для этого. Всё получалось лишь попутно. Истинное призвание каждого состоит только в одном — прийти к самому себе. Кем бы он под конец ни стал — поэтом, безумцем или пророком — это не его дело и в конечном счёте неважно. Его дело — найти собственную, а не любую судьбу, и отдаться ей внутренне, безраздельно и непоколебимо. Всё прочее — это половинчатость, это попытка улизнуть, это уход назад, в идеалы толпы, это приспособленчество и страх перед собственной сутью. Во всей своей ужасности и священности вставала передо мной эта новая картина, о которой я не раз догадывался, которую, может быть, часто уже облекал в слова, но которую действительно увидел только теперь. Я — это бросок природы, бросок в неизвестность, может быть, в новое, может быть, в никуда, и сделать этот бросок из бездны действенным, почувствовать в себе его волю и полностью претворить её в собственную — только в этом моё призвание. Только в этом!

Ступени

Цветок сникает, юность быстротечна,
И на веку людском ступень любая,
Любая мудрость временна, конечна,
Любому благу срок отмерен точно.
Так пусть же, зову жизни отвечая,
Душа легко и весело простится
С тем, с чем связать себя посмела прочно,
Пускай не сохнет в косности монашьей!
В любом начале волшебство таится,
Оно нам в помощь, в нём защита наша.

Пристанищ не искать, не приживаться,
Ступенька за ступенькой, без печали,
Шагать вперед, идти от дали к дали,
Всё шире быть, всё выше подниматься!
Засасывает круг привычек милых,
Уют покоя полон искушенья.
Но только тот, кто с места сняться в силах,
Спасёт свой дух живой от разложенья.

И даже возле входа гробового
Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный,
И путь опять начнётся непрерывный...
Простись же, сердце, и окрепни снова.

Елена Фролова "Моя Цветаева"

2008-12-23T11:32:00.003+02:00

Елена Фролова "Моя Цветаева"

Нищенствует душа. Который месяц, который год. Живу - не дыша. И от этого даже не больно. А может и вовсе не живу? - бреду сквозь дни, в полном бессилии и равнодушии.

Не думаю, не жалуюсь, не спорю.
Не сплю.
Не рвусь
ни к солнцу, ни к луне, ни к морю,
Ни к кораблю.

Не чувствую, как в этих стенах жарко,
Как зелено в саду.
Давно желанного и жданного подарка
Не жду.

Не радует ни утро, ни трамвая
Звенящий бег.
Живу, не видя дня, позабывая
Число и век.

На, кажется, надрезанном канате
Я - маленький плясун.
Я - тень от чьей-то тени. Я - лунатик
Двух темных лун.

Поняла, и так ясно увидела, что потеряла себя, растратила - на быт, житейские мелочи и заботы. Как никогда раньше, почувствовала пустоту внутри - кто и что я сейчас? Как никогда раньше ощутила силу жажды. К жизни? Нет. К ней обратное - полная и сознательная атрофия: из тела и из мира - прочь! Жизни души хочу. Полного уединения и отрешения в ней. Не просто напиться - нырнуть с головою, всем своим существом утолить жажду. А потом - самой стать потоком, жилой, из которой хлещет. Дать напиться собою - вечная моя страсть! Того состояния хочу, когда всё тело эхом отзывается на дрожь сердца, заглушающую шум дня; когда день - мимо. Когда до само- и всего-забвения головокружительное чувство любви и полнейшей отдачи. Когда чуткость всепроникающая - до основ и больше - до тайны! Когда себя нет, а только слух, сплошной острейший слух души. Вот моя "музыка". Как давно она не звучала. Как давно - я - не звучала.

Но иногда происходит что-то удивительное, похожее на сон, только ему обратное - когда улетаешь не засыпая, а наоборот - пробуждаясь. Тогда чувство невесомости и пустоты под ногами реальнее всех реальностей, тогда ощущаешь себя "во весь рост" и тогда заливает тебя это странное, удивительное, сказочно-печальное, но сияющее чувство, с которым свысока созерцаешь вечную суетливую забаву - земную жизнь.
Что пробудило? Музыка, прервавшая бесконечную череду рутинных серых будней. В тот памятный вечер слушала Елену Фролову, её песни из альбома "Моя Цветаева".

Что чувствует человек, собираясь слушать незнакомые песни на стихи любимого поэта? Чего ждёт от них? К чему себя готовит: принять или сопоставить (признать-отвергнуть) со своим? (Просто интерес, в данном случае, исключаю - это чувство вне любви). Мне хотелось только одного - услышать в песнях Марину. Мою Марину, часть которой есть часть меня самой. Искала соответствия своему чувству и знанию - полного. Посему всё остальное - исполнение и даже само музыкальное воплощение, имело второстепенное значение.

И сразу, с первых слов - удар. Голос Елены: низкий (виолончельный), звучащий отстранённо и просто, иногда улетающий в тончайшую звенящую высь, но, и на гребне чувств - внутренне ровный. Ранила именно эта ровность, не с губ сходящая, а из глубины сердца. Через это звучание почувствовала то, что знаю в Марине: силу и твёрдость её спартанского духа, её неизбывную тоску, её неземную нежность, словом - тот её определённый душевный строй, так верно и правдиво найденный Еленой.

Слушала песни весь вечер. Соответствие есть, но и столько разных, непонятных чувств клубилось внутри одновременно с этим, осознать и постичь природу которых, в тот момент, не было ни желания, ни цели, ни даже возможности - эмоции затопили во мне всякую способность мыслить. Однако из всей этой разноголосицы чувств отчётливо были слышны вот какие: радость от созвучного (моё!), и чувство недоумения, как будто смотришь на что-то странное и чуждое.

Ночь - колдует, день - снимает чары: всё прояснилось, встало на свои места. Включилась голова и музыкальные уши, музыкальное сознание. И теперь, чем больше слушала, тем больше понимала причины своего недоумения. Вот она - неполнота соответствия: то, что имело второстепенное значение, играет теперь важную роль.

Первое: манерность пения. Она противоречит и сбивает с верно найденного звучащего строя. Нарочито грубоватое затягивание и выделение отдельных слогов в словах ломает грань между силой эмоциональной выразительности и пошлостью. Грань эта тончайшая, и чтобы не сходить с неё - необходим слух, способный уловить малейшую эмоционально-интонационную фальшь, малейшее нарушение унисона между слышимым внутри и произносимым вслух. А в данном случае, вместо предельной душевной собранности и настороженности - небрежность, я бы даже сказала неряшливость. Манерность - незамеченная случайность (недоработанность) или не замечаемая уже привычка? Но поскольку это не сплошь, а только местами, хочется верить, что случайность - исправимая. Как бы там ни было, к Цветаевой это никакого отношения не имеет. Да, голос её мог звучать жёстко, резко, даже грубо, но он был чист от излишества преукрас и преувеличений. Потому что всем свом существом (и духом, и телом) Марина - отторжение и протест любому проявлению манерности:

"...мое дело - срывать все личины, иногда при этом задевая кожу, а иногда и мясо".

(А чем же ещё, как не личиной является манерность? Внешнее сокрытие внутренней пустоты. Это не о Елене, это просто мысли вслух).

«Господа, если бы я была женщиной...»
- Итак, я никогда бы не стала красить губы. Почему? Некрасиво? - Нет, очаровательно. Имморально? - Не люблю этого слова, следовательно - и понятия. («Безнравственно» - так же скверно!)
- Просто каждый встречный дурак на улице может (и в праве!) подумать, что я это - для него, а я, любя улицы, ненавижу дураков и, когда им нравлюсь, глубоко-унижена.
(...) И потом, мне обидно, что кто-н<и>б<удь> сможет подумать, что я себе - так - не нравлюсь.
И потом это мне просто не к лицу - ни внешне не внутренне - ни к моей веселой auslerite {строгости (фр.)} (прилагательное так же важно, как существительное!), ни к моим строгим чертам средневекового послушника, не к лицу всей мне, нежной (и внешне и внутренне!) только по краскам, но строгой в основе.
Не к лицу».

Вернусь к музыке. Есть элементарно непрофессиональные моменты, не критичные, но доходящие до смешного. Например, в стихе одной из песен друг за другом идут слова - упаВШИх, не встаВШИх, перекочеваВШИх.То, что выделено в тексте, в песне поётся откровенно-шипящим, затяжным звуком. Получилась песня о "Вшах".

Второе: кое-где есть звучание, совсем не Цветаевское. Песня "Сад" - сплошь долгий, нудный, скучнейший вой. Уныло всё, жалобно и страшно надоедливо. Схожего настроения песня "Писала я на аспидной доске" - но это промах двойной: не только мимо Марины, но и совсем мимо стиха.

И последнее - сама музыка. До боли избитые мелодические обороты и гармонии. Развитие в большинстве песен ограничивается многократным повторением музыкальных фраз на тон выше - тоже метод конечно, но ведь не единственный. Что происходит: напряжение растёт, а выхода не находит, приводит в никуда. Тогда зачем оно? Некоторым песням не хватает органичности и цельности: то музыка вдруг неожиданно обрывается, практически после самой кульминации, то вдруг звучит инструментальный проигрыш, совершенно не связанный с общим настроением и содержанием (такой, например, удивил в песне "Магдалина").

Всё это - швы. Грубые и неумелые. Неприкрытая очевидность труда, вымученность. Или не-труда, а с ходу записанного, любительская наивность. Не это из музыки должно вставать после глубокого вслушивания. Не ноты и не звуки, и уж тем более не швы. Это принять не могу. (И особенно в случае любимого!)

В искусстве должно восхищать совершенство: такая вещь, которая непонятно (уму непостижимо) как сделана; не веришь, что она вообще сделана. Как будто её и не создавали, а сразу воплотили в том идеальном виде, в котором она существовала ещё до того, как родилась в этот мир - сокрытость, тайна труда. Её (вещь) сначала нужно в себе услышать (или увидеть), потом - воплотить. Воплотить - это труд. Услышать - дар.

Прочла статьи, где пишут о мировой славе Елены, о её виртуозной игре на гитаре, о высоком уровне музыкальной культуры. Зачем так громко? К чему писать о том, о чём нет представления? Ведь песни не совершенны именно в музыкальном отношении - как в композиторском, так и в исполнительском. Возможно это потолок - всё, на что Елена способна, а может быть она ещё вырастет и придет к соответствию между поэтическим чутьем (в её случае глубоким - наличие дара слышать) и музыкальным: сможет в совершенстве воплотить то, что чувствует.

Слишком сложный, заумный подход к бардовской песне? Может быть. Но есть простота, а есть банальность. Но Марина и от самой простоты безмерно далека.

"Древо Веселия"

2008-12-17T09:41:00.005+02:00

"Древо Веселия" - сказка, написанная Машенькой в подарок Натану, на его День Рождения.

Глава 1
Жил да был человек. Он любил выращивать растения, и каждому растению он давал имя: сосна, ёлка, пальма. И вот однажды он вырастил дерево и назвал его Древо Веселия, потому что оно было с широкими листьями и большим стволом, и такое радостное, как Натан на Дне рождения.

Глава 2
Дерево стояло посреди чудесного сада, окруженного белым забором. Оно было покрыто светлячками, которые освещали весь сад по ночам. Однажды человек решил посадить ещё одно дерево рядом с Древом Веселия.

Глава 3
Так он и сделал. И вот, новое дерево растёт: год, два, и вот уже целых три года оно растёт.
- Эх! говорит человек. - Долго ждать придётся до тех пор, пока оно вырастет.

Глава 4
Наконец, дерево выросло и стало таким большим, как Натан, который вырос. Древо Вселия очень обрадовалось, что у него теперь есть брат. И вот, человек решил посадить ещё растения, но уже не деревья, а цветы, он посадил 10 цветков вокруг них: 3 красных, 3 жёлтых, 3 голубых и один белый, который стоял посередине. Одно дерево было Машей, а другое Натаном. А цветочки – их друзьями.

19. 08. 2008

Ещё раз о богомолах

2008-10-08T00:33:00.002+02:00

Помещаю в этот пост несколько цитат из книги горячо любимого мною Джеральда Даррелла после того, как получила несколько комментариев от людей, прочитавших Три истории о женской "любви" к насекомым. Делаю это, во-первых, для тех, кто эти комментарии написал. А во-вторых, для себя — не в оправдание своего поведения, а в оправдание своего страха (ибо повод бояться действительно БЫЛ!). И всё-таки, даже прочитав книгу человека, который с самого детства души не чаял во всех живых тварях (независимо от их вида, размера, характера, степени ядовитости и т.д.) и испытывая стыд за свою жестокость, я понимаю, что окажись вновь богомол в моём доме — всё равно искала бы ЛЮБОЙ самый безопасный ДЛЯ СЕБЯ способ избавиться от этого насекомого, и если бы решила, что лучше пылесоса для этого ничего не подойдёт — скорее всего, опять бы им вооружилась.

Среди миртов двигались богомолы, медленно, осторожно — настоящее воплощение зла. Они были худые и зеленые, лицо без подбородка и чудовищные, круглые глаза, как холодное золото. В них горело упорное, хищное безумие. Изогнутые передние ноги с острой зубчатой бахромой, поднятые в притворной, взывающей к миру насекомых мольбе — такой страстной, такой смиренной — чуть подрагивали, если мимо проносилась бабочка.

Только теперь, в белом доме, я свел настоящее знакомство с богомолами. До сих пор я видел их иногда на миртовых кустах, но как-то не обращал особого внимания. Теперь же они сами обратили на себя мое внимание, так как здесь, на вершине холма, где стоял наш дом, их было великое множество и таких крупных, каких я еще ни разу не встречал. С надменным видом сидели они на оливах, миртах, на гладких зеленых листьях магнолии, а вечером осаждали наш дом — неслись к свету лампы на своих зеленых крыльях, дрожавших, словно лопасти старинного колесного парохода, и потом опускались на столы и стулья. Расхаживая мелкими шажками по комнате, они поворачивали голову то вправо, то влево в поисках жертвы и, обратив к нам лица без подбородка, пристально изучали нас своими шаровидными глазами. Я даже не подозревал, что богомолы могут быть такими крупными. Некоторые экземпляры достигали в длину четырех с половиной дюймов. И этих чудовищ, наводнявших наш дом, ничто не страшило. Они не задумываясь могли выбрать жертву такого же, как они сами, роста или даже еще больше. Видимо, богомолы считали наш дом своей личной собственностью, а стены и потолки своими законными охотничьими угодьями.

Как только богомолиха сообразила, что я пытаюсь ее поймать, она быстро повернулась, выпрямилась, расправила свои желтовато-зеленые крылья и угрожающе изогнула кверху зубчатые передние ноги. Удивляясь ее воинственности перед существом неизмеримо крупнее, чем она сама, я легонько, двумя пальцами, схватил ее за талию. Длинные, острые передние ноги сейчас же потянулись за спину и сомкнулись на моем большом пальце — будто полдюжины иголок вонзились мне в кожу. От удивления я выронил свою пленницу и сел на землю, чтобы пососать ранку. Среди маленьких проколов три были довольно глубокие, и, когда я сдавил палец, из ранки выступили капельки крови.

Ирис. Пастель.

2008-09-23T18:06:00.003+03:00

Фото

2008-07-30T23:54:00.005+03:00

Натан

Зима 2008

Весна 2008

Эскарина

Маша

Лето 2008

Гессе "Игра в бисер" (цитаты из книги)

2008-06-20T00:07:00.000+03:00

Признаемся, мы не в состоянии дать однозначное определение изделий, по которым мы называем эту эпоху, то есть "фельетонов". Похоже, что они, как особо любимая часть материалов периодической печати, производились миллионами штук, составляли главную пищу любознательных читателей, сообщали или, вернее, "болтали" о тысячах разных предметов, и похоже, что наиболее умные фельетонисты часто потешались над собственным трудом. (...) Поставщики этой чепухи частью принадлежали к редакциям газет, частью были "свободными" литераторами, порой даже слыли писателями-художниками, но очень многие из них принадлежали, кажется, и к ученому сословию, были даже известными преподавателями высшей школы. Излюбленным содержанием таких сочинений были анекдоты из жизни знаменитых мужчин и женщин и их переписка, озаглавлены они бывали, например, "Фридрих Ницше и дамская мода шестидесятых-семидесятых годов XIX века", или "Любимые блюда композитора Россини", или "Роль болонки в жизни великих куртизанок" и тому подобным образом. Популярны были также исторические экскурсы на темы, злободневные для разговоров людей состоятельных, например: "Мечта об искусственном золоте в ходе веков" или "Попытки химико-физического воздействия на метеорологические условия" и сотни подобных вещей. Читая приводимые Цигенхальсом заголовки такого чтива, мы поражаемся не столько тому, что находились люди, ежедневно его проглатывавшие, сколько тому, что авторы с именем, положением и хорошим образованием помогали "обслуживать" этот гигантский спрос на ничтожную занимательность, – "обслуживать", пользуясь характерным словцом той поры, обозначавшим, кстати сказать, и тогдашнее отношение человека к машине. Временами особенно популярны бывали опросы известных людей по актуальным проблемам, опросы, которым Цигенхальс посвящает отдельную главу и при которых, например, маститых химиков или виртуозов фортепианной игры заставляли высказываться о политике, любимых актеров, танцовщиков, гимнастов, летчиков или даже поэтов – о преимуществах и недостатках холостой жизни, о предполагаемых причинах финансовых кризисов и так далее. Важно было только связать известное имя с актуальной в данный миг темой. (...) Меняла ли знаменитая картина владельца, продавалась ли с молотка ценная рукопись, сгорал ли старинный замок, оказывался ли отпрыск древнего рода замешанным в каком-нибудь скандале – из тысяч фельетонов читатели не только узнавали об этих фактах, но в тот же или на следующий день получали и уйму анекдотического, исторического, психологического, эротического и всякого прочего материала по данному поводу; над любым происшествием разливалось море писанины, и доставка, сортировка и изложение всех этих сведений непременно носили печать наспех и безответственно изготовленного товара широкого потребления.

Читались занимательные, темпераментные и остроумные доклады, например о Гёте, где он выходил в синем фраке из почтовых карет и соблазнял страсбургских или вецларских девушек, или доклады об арабской культуре, в которых какое-то количество модных интеллектуальных словечек перетряхивалось, как игральные кости в стакане, и каждый радовался, если одно из них с грехом пополам узнавал. Люди слушали доклады о писателях, чьих произведений они никогда не читали и не собирались читать, смотрели картинки, попутно показываемые с помощью проекционного фонаря, и так же, как при чтении газетного фельетона, пробирались через море отдельных сведений, лишенных смысла в своей отрывочности и разрозненности. Короче говоря, уже приближалась ужасная девальвация слова, которая сперва только тайно и в самых узких кругах вызывала то героически-аскетическое противодействие, что вскоре сделалось мощным и явным и стало началом новой самодисциплины и достоинства духа. Неуверенность и неподлинность духовной жизни того времени, во многом другом отмеченного энергией и величием, мы, нынешние, объясняем как свидетельство ужаса, охватившего дух, когда он в конце эпохи вроде бы побед и процветания вдруг оказался лицом к лицу с пустотой: с большой материальной нуждой, с периодом политических и военных гроз, с внезапным недоверием к себе самому, к собственной силе и собственному достоинству, более того – к собственному существованию. (...) Только что открыли (со времен Ницше об этом уже повсюду догадывались), что молодость и творческая пора нашей культуры прошли, что наступили ее старость и сумерки; и этим обстоятельством, которое вдруг все почувствовали, а многие резко сформулировали, люди стали объяснять множество устрашающих знамений времени: унылую механизацию жизни, глубокий упадок нравственности, безверие народов, фальшь искусства. Зазвучала, как в одной чудесной китайской сказке, "музыка гибели", как долгогремящий органный бас, раздавалась она десятки лет, разложением входила в школы, журналы, академии, тоской и душевной болезнью – в большинство художников и обличителей современности, которых еще следовало принимать всерьез, бушевала диким и дилетантским перепроизводством во всех искусствах.

Были среди них, например, музыканты и певцы, относительно которых утверждают, что они обладали способностью исполнять музыку прежних эпох во всей ее старинной чистоте, играть, например, и петь музыку начала или середины XVII века в точности так, словно все позднейшие моды, утончения, виртуозные изыски еще неизвестны. Во времена, когда в музыкальной жизни царила страсть к динамике и аффектации и когда за исполнением и "трактовкой" дирижера почти забывали о самой музыке, это было нечто неслыханное; есть сведения, что, когда оркестр паломников в Страну Востока впервые публично исполнил одну сюиту догенделевской эпохи без всяких усилений и приглушений, с наивностью и чистотой другого времени и другого мира, часть слушателей осталась в полном недоумении, часть же насторожилась и подумала, что впервые в жизни слушает музыку.

Мы считаем классическую музыку экстрактом и воплощением нашей культуры, потому что она – самый ясный, самый характерный, самый выразительный ее жест. В этой музыке мы владеем наследием античности и христианства, духом веселого и храброго благочестия, непревзойденной рыцарской нравственностью. Ведь, в конце концов, нравственность – это всякий классический жест культуры, это сжатый в жест образец человеческого поведения. В XVI – XVIII веках было создано много всяческой музыки, стили и выразительные средства были самые разные, но дух, вернее, нравственность везде одна и та же. Манера держать себя, выражением которой является классическая музыка, всегда одна и та же, она всегда основана на одном и том же характере понимания жизни и стремится к одному и тому же характеру превосходства над случайностью. Жест классической музыки означает знание трагичности человечества, согласие с человеческой долей, храбрость, веселье! Грация ли генделевского или купереновского менуэта, возвышенная ли до ласкового жеста чувственность, как у многих итальянцев или у Моцарта, или тихая, спокойная готовность умереть, как у Баха, – всегда в этом есть какое-то "наперекор", какое-то презрение к смерти, какая-то рыцарственность, какой-то отзвук сверхчеловеческого смеха, бессмертной веселости. Пусть же звучит он и в нашей игре в бисер, да и во всей нашей жизни, во всем, что мы делаем и испытываем.

Что ж, у каждого события своя магия, и на сей раз мое событие состояло в том, что наступающая весна, которую я, бродя по раскисшему лугу, слыша запахи земли и почек, уже остро и радостно почувствовал, теперь, в фортиссимо запаха бузины, сгустилась, усилилась, стала чувственно воспринимаемым символом, очарованием. (...) И вот в день того похода за бузиной или на следующий я открыл весеннюю песню Шуберта "Die linden Lüfte sind erwacht", и первые аккорды фортепианного аккомпанемента ошеломили меня как какое-то узнавание: эти аккорды пахли в точности так же, как та молодая бузина, так же горьковато-сладко, так же сильно и густо, так же были полны ранней весны! С той минуты ассоциация "ранняя весна" – "запах бузины" – "шубертовский аккорд" стала для меня устойчивой и абсолютно законной, при звуках этого аккорда я тотчас же непременно слышу тот терпкий запах, и все вместе означает: "ранняя весна".

– Ты зовешься "Кнехт" (Knecht (нем.) –– слуга, холоп), дорогой мой, может быть, поэтому слово "свободный" полно для тебя волшебства. Но не принимай его слишком всерьез в данном случае! Когда о свободных профессиях говорят некасталийцы, слово это звучит, пожалуй, очень серьезно и даже патетично. Но мы вкладываем в него иронический смысл. Свобода с этими профессиями сопряжена постольку, поскольку учащийся выбирает себе профессию сам. Это дает некую видимость свободы, хотя в большинстве случаев выбор делает не столько ученик, сколько его семья, и иной отец скорее откусит себе язык, чем действительно предоставит сыну свободный выбор. Но, может быть, это клевета; откажемся от этого довода! Свобода, значит, пусть остается, но она ограничивается одним-единственным актом выбора профессии. После этого свободе конец. Уже на студенческой скамье врач, юрист, техник втиснут в очень жесткий учебный курс, который заканчивается рядом экзаменов. Выдержав их, он получает свидетельство и может теперь, снова обладая кажущейся свободой, работать по своей профессии. Но тем самым он делается рабом низменных сил, он зависит от успеха, от денег, от своего честолюбия, от своей жажды славы, от своей угодности или неугодности людям. Он должен проходить через конкурсы, должен зарабатывать деньги, он участвует в беспощадной борьбе каст, семей, партий, газет. За это он получает свободу стать удачливым и состоятельным человеком и быть объектом ненависти неудачников или наоборот. С учеником элитной школы и впоследствии членом Ордена дело обстоит во всех отношениях противоположным образом. Он не "избирает" профессию. Он не думает, что способен судить о своих талантах лучше, чем учителя. Он становится внутри иерархии всегда на то место и принимает то назначение, которое выбирают ему вышестоящие, – если не считать, что, наоборот, свойства, способности и ошибки ученика вынуждают учителей ставить его на то или иное место. В пределах же этой кажущейся несвободы каждый electus пользуется после первых своих курсов величайшей, какую только можно представить себе, свободой. Если человек "свободной" профессии должен для приобретения той или иной квалификации пройти узкий и жесткий курс с жесткими экзаменами, то у electus'a, как только он начинает заниматься самостоятельно, свобода заходит так далеко, что множество людей всю жизнь занимается по собственному выбору самыми периферийными и часто почти нелепыми проблемами, и никто им в этом не мешает, лишь бы они не опускались в нравственном отношении. Способный быть учителем используется как учитель, воспитателем – как воспитатель, переводчиком – как переводчик, каждый как бы сам находит место, где он может служить и быть свободен, служа. Притом он навсегда избавлен от той "свободы" профессии, которая означает такое страшное рабство. Он знать не знает стремления к деньгам, славе, чинам, не знает ни партий, ни разлада между человеком и должностью, между личным и общественным, ни зависимости от успеха. Вот видишь, сын мой, – когда говорят о свободных профессиях, то в слове "свободный" есть доля шутки.

– Истина есть, дорогой мой! Но "учения", которого ты жаждешь, абсолютного, дарующего совершенную и единственную мудрость, – такого учения нет. Да и стремиться надо тебе, друг мой, вовсе не к какому-то совершенному учению, а к совершенствованию себя самого. Божество в тебе, а не в понятиях и книгах. Истиной живут, ее не преподают. Приготовься к битвам, Иозеф Кнехт, я вижу, они уже начались.

Кто знает музыку только в экстрактах, выдистиллированных из нее Игрой, тот, может быть, хороший игрок, но никакой не музыкант, да и не историк, пожалуй. Музыка состоит не только из тех чисто духовных контуров и фигур, которые мы из нее извлекли, во все века она была в первую очередь радостью от чувственных впечатлений, от дыхания, от отбивания такта, от оттенков, трений и возбуждений, возникающих, когда смешиваются голоса, сливаются инструменты. Конечно, дух – это главное, и конечно, изобретение новых инструментов и изменение старых, введение новых тональностей, новых правил или запретов, касающихся построения и гармонии, – это всегда только жест, только нечто внешнее, такое же внешнее, как костюмы и моды народов; но эти внешние и чувственные признаки надо со всей силой почувствовать, ощутить на вкус, чтобы понять через них эпохи и стили. Музыку творят руками и пальцами, ртом, легкими, не одним только мозгом, и кто умеет читать ноты, но не владеет как следует ни одним инструментом, тот пусть помалкивает о музыке. Историю музыки тоже никак нельзя понять только через абстрактную историю стилей, и, например, эпохи упадка музыки остались бы совершенно непонятны, если бы мы каждый раз не обнаруживали в них перевеса чувственной и количественной стороны над духовной.

... меня вдруг поразили и до глубины души потрясли смысл и величие нашей Игры. Анатомируя какую-то связанную с историей языка проблему, мы как бы видели вблизи высший взлет и расцвет языка, мы проходили с ним за несколько минут путь, на который ему потребовались века, и меня ошеломило это зрелище бренности: вот у нас на глазах достигает расцвета такой сложный, старый, почтенный, медленно строившийся многими поколениями организм, и в расцвете этом есть уже зародыш упадка, и вся эта разумная постройка начинает оседать, портиться, рушиться, – и одновременно я с радостным ужасом вдруг остро ощутил, что все-таки упадок и смерть этого языка не прошли втуне, что его юность, его расцвет, его гибель сохранились в нашей памяти, в знании о нем и о его истории и что в знаках и формулах науки, а также в тайных кодах Игры он продолжает жить и может быть восстановлен в любое время. Я вдруг понял, что в языке или хотя бы в духе Игры все имеет действительно значение всеобщее, что каждый символ и каждая комбинация символов ведут не туда-то или туда-то, не к отдельным примерам, экспериментам и доказательствам, а к центру, к тайне и нутру мира, к изначальному знанию. Каждый переход от минора к мажору в сонате, каждая эволюция мифа или культа, каждая классическая художническая формулировка, понял я в истинно медитативном озарении того мига, – это не что иное, как прямой путь внутрь тайны мира, где между раскачиваниями взад и вперед, между вдохом и выдохом, между небом и землей, между Инь и Ян вечно вершится святое дело. К тому времени я перевидал уже немало хорошо построенных и хорошо проведенных партий и не раз уже испытывал великий подъем и радость открытий; но до того случая я снова и снова склонен был сомневаться в ценности и важности самой Игры. Ведь, в конце концов, всякая хорошо решенная математическая задача доставляет умственное наслаждение, всякая хорошая музыка, когда слушаешь и уж подавно когда играешь ее, возвышает и наполняет величием душу, а всякое сосредоточенное размышление успокаивает сердце и делает его созвучным вселенной; но ведь именно поэтому, может быть, игра в бисер, говорили мне мои сомнения, – это только формальное искусство, остроумная техника, ловкая комбинация, и тогда лучше не играть в эту игру, а заниматься чистой математикой и хорошей музыкой. А теперь до меня впервые дошел внутренний голос самой Игры, ее смысл, голос этот достиг и пронял меня, и с того часа я верю, что наша царственная Игра – это действительно lingua sacra, священный и божественный язык. (...) Кто до конца внутренне пережил смысл Игры, тот уже, в сущности, не игрок, он отрешен от многообразия, и ему не в радость изобретать, конструировать и комбинировать, ибо ему знакома совсем другая услада и радость. Поскольку мне кажется, что я близок к смыслу Игры, для меня и для других будет лучше, если я не сделаю ее своей профессией, а целиком отдамся музыке.

Мастер музыки, обычно очень скупой на письма, был явно встревожен этим признанием и ответил на него дружеским предостережением: "Хорошо, что ты хоть не требуешь от мастера Игры, чтобы он был "эзотериком" в твоем понимании, ибо надеюсь, что ты сказал это без иронии. Тот мастер Игры или учитель, который пекся бы прежде всего о близости к "сокровенному смыслу", был бы очень плохим учителем. Я, например, признаться, за всю жизнь не сказал своим ученикам ни слова о "смысле" музыки; если он есть, то он во мне не нуждается. Зато я всегда придавал большое значение тому, чтобы мои ученики хорошенько считали восьмые и шестнадцатые. Будешь ли ты учителем, ученым или музыкантом, благоговей перед "смыслом", но не думай, что его можно преподать. Из-за своих потуг преподать "смысл" философы истории загубили половину мировой истории, положили начало фельетонной эпохе и повинны в потоках пролитой крови. И если бы я должен был знакомить учеников, например, с Гомером или с греческими трагиками, я не пытался бы внушать им, что поэзия – это проявление божественного начала, а постарался бы открыть им доступ к поэзии через точное знание ее языковых и ритмических средств. Дело учителя и ученого –– изучать такие средства, беречь традиции, соблюдать чистоту методов, а не вызывать и не форсировать те неописуемые ощущения, которые достаются в удел избранным, кстати сказать, страдальцам и жертвам.

– Вы, математики и умельцы Игры, – говаривал он, – создали себе какую-то дистиллированную мировую историю, состоящую только из духов обращаетесь с мировой историей как математик с математикой, где есть только законы и формулы, но нет действительности, нет ни добра, ни зла, нет времени, нет ни "вчера", ни "завтра", а есть вечное, плоское математическое настоящее.

– Но как заниматься историей, если не вносить в нее порядок? – спрашивал Иозеф.

– Конечно, в историю надо вносить порядок, – бушевал Иаков. – Каждая наука – это, в числе прочего, упорядочение, упрощение, переваривание неудобоваримого для ума. Мы полагаем, что обнаружили в истории какие-то законы, и стараемся учитывать их при познании исторической правды. Так же, например, и анатом не ждет, расчленяя тело, каких-то сюрпризов, а находит в существовании под эпидермисом мира органов, мышц, связок и костей подтверждение заранее известной ему схемы. Но если анатом видит только свою схему и пренебрегает при этом неповторимой, индивидуальной реальностью своего объекта, тогда он касталиец, умелец Игры, и применяет математику к неподходящему объекту. По мне, тот, кто созерцает историю, пускай делает это с трогательнейшей детской верой в упорядочивающую силу нашего ума и наших методов, но пусть он, кроме того, уважает непонятную правду, реальность, неповторимость происходящего. Заниматься историей, дорогой мой, – это не забава и не безответственная игра. Заниматься историей уже означает знать, что стремишься тем самым к чему-то невозможному и все-таки необходимому и крайне важному. Заниматься историей – значит погружаться в хаос и все же сохранять веру в порядок и смысл. Это очень серьезная задача, молодой человек, и, быть может, трагическая.

Порекомендовал он ему также два труда о Реформации и расколе церкви в XVI веке, настоятельно советуя, однако, как правило, предпочитать непосредственное изучение источников и ограничение себя обозримыми раз делами чтению пухлых томов по всемирной истории и не скрывая своего глубокого недоверия ко всем философам от истории.

Это было самое счастливое время моей жизни, чего я, однако, тогда не подозревал, ибо в те вальдцельские годы связывал счастье и расцвет жизни с той порою, когда вернусь из ваших школ домой и благодаря своему приобретенному у вас превосходству завоюю тамошний мир. Вместо этого для меня после нашего с тобой расставания началась распря, которая длится поныне, борьба, из которой победителем я не вышел. Ибо родина, куда я вернулся, состояла на сей раз уже не только из моего родного дома и отнюдь не ждала возможности обнять меня и признать мою вальдцельскую изысканность да и в родном доме вскоре пошли разочарования, сложности и размолвки. Заметил я это не сразу, я был защищен своей наивной доверчивостью, своей ребяческой верой в себя и свое счастье, защищен я был также заимствованной у вас моралью Ордена, привычкой к медитации. Но каким разочарованием и отрезвлением оказалось высшее училище, где я хотел изучать политические дисциплины! Нравы студентов, уровень их общего образования и их развлечений, фигуры многих преподавателей – как отличались они от того, к чему я привык у вас! Помнишь, как я когда-то оборонял наш мир от вашего, расхваливая чистую, наивную жизнь. Если это заслуживало наказания, друг мой, то я тяжко за это наказан. Может быть, она где-нибудь и существовала, эта наивная, невинная, естественная жизнь, эта детскость и неукрощенная самобытность простоты, у крестьян, ремесленников или еще где-либо, но мне не удалось увидеть ее воочию, а уж приобщиться к ней и подавно. Ты помнишь также, не правда ли, как критиковал я в своих речах заносчивость и напыщенность касталийцев, этой чванной и изнеженной касты с ее кастовым духом и элитным высокомерием. Ну, так своими дурными манерами, своим скудным образованием, своим грубым, шумным юмором, своей глупо-хитрой сосредоточенностью на практических, эгоистических целях миряне гордились не меньше, в своей узколобой естественности они мнили себя бесценными и угодными богу избранниками нисколько не меньше, чем самый жеманный вальдцельский ученик-отличник. Они высмеивали меня или похлопывали по плечу, а у иных все чужое, все касталийское во мне вызывало ту откровенную, ту ничем не прикрытую ненависть, которую все низкое питает ко всему благородному и которую я решил принять как знак отличия.

– Посмотри, – сказал он, – на этот облачный ландшафт с полосками неба! На первый взгляд кажется, что глубина там, где всего темнее, но тут же видишь, что это темное и мягкое –– всего-навсего облака, а космос с его глубиной начинается лишь у кромок и фьордов этих облачных гор и уходит оттуда в бесконечность, где торжественно светят звезды, высшие для нас, людей, символы ясности и порядка. Не там глубина мира и его тайн, где облачно и черно, глубина в прозрачно-веселом. Прошу тебя, взгляни перед сном еще раз на эти заливы и проливы со множеством звезд и не отмахивайся от мыслей или видений, которые, может быть, у тебя при этом возникнут". "Веселость эта – не баловство, не самодовольство, она есть высшее знание и любовь, она есть приятие всей действительности, бодрствование на краю всех пропастей и бездн, она есть доблесть святых и рыцарей, она нерушима и с возрастом и приближением смерти лишь крепнет. Она есть тайна прекрасного и истинная суть всякого искусства. Поэт, который в танце своих стихов славит великолепие и ужас жизни, музыкант, который заставляет их зазвучать вот сейчас, – это светоносен, умножающий радость и свет на земле, даже если он ведет нас к ним через слезы и мучительное напряжение. Поэт, чьи стихи нас восхищают, был, возможно, печальным изгоем, а музыкант – грустным мечтателем, но и в этом случае его творение причастно к веселью богов и звезд. То, что он нам дает, – это уже не его мрак, не его боль и страх, это капля чистого света, вечной веселости. И когда целые народы и языки пытаются проникнуть в глубины мира своими мифами, космогониями, религиями, то и тогда самое последнее и самое высокое, чего они могут достичь, есть эта веселость. Помнишь древних индийцев, когда-то наш вальдцельский учитель прекрасно о них рассказывал: народ страдания, раздумий, покаяния, аскетического образа жизни; но последние великие обретения его духа были светлыми и веселыми, веселы улыбки победителей мира и будд, веселы персонажи его глубоких мифологий. Мир, как изображают его эти мифы, начинается в своих истоках божественно, блаженно, блестяще, по-весеннему прекрасно, золотым веком; затем он заболевает и приходит в упадок, он грубеет и нищает и в конце четырех опускающихся все ниже и ниже веков созревает для того, чтобы его растоптал и уничтожил смеющийся и танцующий Шива, – но этим дело не кончается, все начинается заново улыбкой сновидца Вишну, чьи играющие руки создают новый, молодой, прекрасный, блестящий мир. Поразительно: с ужасом и стыдом глядя на жестокую игру мировой истории, на вечно вертящееся колесо алчности и страданий, увидев и поняв бренность сущего, алчность и жестокость человека и в то же время его глубокую тоску по чистоте и гармонии, этот, как ни один, может быть, другой, умный и способный страдать, народ нашел для всей красоты и всего трагизма мира эти великолепные притчи – о старении и гибели сущего, о могучем Шиве, растаптывающем в пляске пришедший в упадок мир, и об улыбчивом Вишну, который лежит в дремоте и из своих золотых божественных снов сотворяет, играя, мир заново.

Что касается нашей собственной, касталийской веселости, то, пусть она всего-навсего поздняя и крошечная разновидность этой великой, все равно она совершенно законна. Ученость не всегда и не везде бывала веселой, хотя ей следовало бы такою быть. У нас она, будучи культом истины, тесно связана с культом прекрасного, а кроме того, с укреплением души медитацией и, значит, никогда не может целиком утратить веселость. А наша игра в бисер соединяет в себе все три начала: науку, почитание прекрасного и медитацию, и поэтому настоящий игрок должен быть налит весельем, как спелый плод своим сладким соком, он должен быть полон прежде всего веселости музыки, веселости, которая ведь есть не что иное, как храбрость, как способность весело и с улыбкой шагать и плясать среди ужасов и пламени мира, как праздничное жертвоприношение. К этой веселости стремился я, с тех пор как учеником и студентом почувствовал и понял ее, и я никогда, ни в беде, ни в страданье, не отрекусь от нее.

То, что было чередой актов пробуждения, было одновременно чередой прощаний. Касталия, игра в бисер, сан магистра – все это были темы, которые надо было проварьировать и исчерпать, пространства, дали, которые надо было прошагать и переступить. Они были у него уже позади. И когда-то, думая и поступая не так, как сегодня, а прямо противоположным образом, он явно все-таки что-то уже знал или, во всяком случае, догадывался об этом подвохе; разве не озаглавил он то стихотворение студенческих лет, где речь шла о ступенях и о прощаниях, кличем "Переступить пределы!"?

Итак, путь его шел по кругу, или по эллипсу, или по спирали, как угодно, только не по прямой, ибо прямолинейность была явно свойственна лишь геометрии, а не природе и жизни.

При "пробуждении" дело шло, видимо, не об истине и познании, а о действительности, о том, чтобы испытать ее и справиться с ней. Пробуждаясь, ты не пробивался, не приближался к ядру вещей, к истине, а улавливал, устанавливал или претерпевал отношение собственного "я" к сиюминутному положению вещей. Ты находил при этом не законы, а решения, попадал не в центр мира, а в центр собственной личности.

Моя жизнь, виделось мне, должна быть переходом за пределы, продвижением от ступени к ступени, она должна проходить и оставлять позади даль за далью, как исчерпывает, проигрывает, завершает тему за темой, темп за темпом какая-нибудь музыка – не уставая, не засыпая, всегда бодрствуя, всегда исчерпывая себя до конца. В связи с ощущением "пробуждения" я заметил, что такие ступени и дали есть и что последняя пора каждого отрезка жизни несет в себе ноты увядания и умирания, которые затем ведут к выходу в новую даль, к пробуждению, к новому началу. (...) Однако за время учения у отца Иакова я сделал открытие, что я не только касталиец, но и человек, что мир, весь мир имеет ко мне отношение и вправе притязать на мою причастность к его жизни. Из этого открытия следовали потребности, желания, требования, обязательства, потакать которым мне никак нельзя было. Жизнь мира, на взгляд касталийца, была чем-то отсталым и неполноценным, жизнью в беспорядке и грубости, страстях и рассеянье, в ней не было ничего прекрасного и желанного. Но ведь мир с его жизнью был бесконечно больше и богаче, чем представление, которое могли себе составить о нем касталийцы, он был полон становления, полон истории, полон попыток и вечно новых начал, он был, может быть, хаотичен, но он был родиной всех судеб, всех взлетов, всех искусств, всякой человечности, он создал языки, народы, государства, культуры, он создал и нас и нашу Касталию и увидит, как все это умрет, а сам будет существовать и тогда. К этому миру мой учитель Иаков пробудил у меня любовь, которая постоянно росла и искала пищи, а в Касталии пищи для нее не было, здесь ты был вне мира, был сам совершенным, больше не развивающимся, больше не растущим мирком.

С тех дней, когда Александр оказывал Кнехту всякие услуги, он неизменно любил этого человека, и в числе многих других свойств Кнехта Александру нравилась как раз его поступь, его твердая и размеренная, но в то же время легкая, почти воздушная походка, и детская, и вместе священнически-степенная, танцующая, неповторимая, обаятельная, благородная походка, которая так шла к лицу и голосу Кнехта.

Сочинения, оставшиеся от Иозефа Кнехта
Стихи школьных и студенческих лет

ЖАЛОБА

Не быть, а течь в удел досталось нам,
И, как в сосуд, вливаясь по пути
То в день, то в ночь, то в логово, то в храм,
Мы вечно жаждем прочность обрести.

Но нам остановиться не дано,
Найти на счастье, на беду ли дом,
Везде в гостях мы, все для нас одно,
Нигде не сеем и нигде не жнем.

Мы просто глина под рукой творца.
Не знаем мы, чего от нас он ждет.
Он глину мнет, играя, без конца,
Но никогда ее не обожжет.

Застыть хоть раз бы камнем, задержаться,
Передохнуть и в путь пуститься снова!
Но нет, лишь трепетать и содрогаться
Нам суждено, – и ничего другого.

УСТУПКА

Для них, наивных, непоколебимых,
Сомненья наши – просто вздор и бред.
Мир – плоскость, нам твердят они, и нет
Ни грана правды в сказках о глубинах.

Будь кроме двух, знакомых всем извечно,
Какие-то другие измеренья,
Никто, твердят, не смог бы жить беспечно,
Никто б не смог дышать без спасенья.

Не лучше ль нам согласия добиться
И третьим измереньем поступиться?

Ведь в самом деле, если верить свято,
Что вглубь глядеть опасностью чревато,
Трех измерений будет многовато.

НО ВТАЙНЕ МЫ МЕЧТАЕМ...

Мы жизнью духа нежною живем,
Эльфической отдав себя мечте,
Пожертвовав прекрасной пустоте
Сегодняшним быстротекущим днем.

Паренья мыслей безмятежен вид,
Игра тонка, чиста и высока.
Но в глубине души у нас тоска
По крови, ночи, дикости горит.

Игра нам в радость. Нас не гонит плеть.
В пустыне духа не бывает гроз.
Но втайне мы мечтаем жить всерьез,
Зачать, родить, страдать и умереть.

БУКВЫ

Берем перо, легко наносим знаки
На белый лист уверенной рукой.
Они ясны. Понять их может всякий,
Есть сумма правил для игры такой.

Но если бы дикарь иль марсианин
Вперился взглядом в наши письмена,
Ему б узор их чуден был и странен,
Неведомая, дивная страна,
Чужой, волшебный мир ему б открылись
И перед ним не А, не Б теперь,
А ноги б, руки, лапы копошились,
Шел человек, за зверем гнался б зверь,
Пришелец, содрогаясь и смеясь,
Как след в снегу, читал бы эту вязь.
Он тоже копошился, шел бы, гнался,
Испытывал бы счастье и страданья
И, глядя на узор наш, удивлялся
Многоразличным ликам мирозданья.
Ведь целый мир предстал бы уменьшенным
В узоре букв пред взором пораженным.
Вселенная через решетку строк
Открылась бы ему в ужимках знаков,
Чей четкий строй так неподвижно-строг
И так однообразно одинаков,
Что жизнь, и смерть, и радость, и мученья
Теряют все свои несовпаденья.

И вскрикнул бы дикарь. И губы сами
Запричитали б, и, тоской объятый
Несносною, он робкими руками
Развел костер, бумагу с письменами
Огню принес бы в жертву, и тогда-то,
Почувствовав, наверное, как вспять
В небытие уходит морок зыбкий,
Дикарь бы успокоился опять,
Вздохнул бы сладко и расцвел улыбкой.

ЧИТАЯ ОДНОГО СТАРОГО ФИЛОСОФА

То, что вчера лишь, прелести полно,
Будило ум и душу волновало,
Вдруг оказалось смысла лишено,
Померкло, потускнело и увяло.

Диезы и ключи сотрите с нот,
Центр тяжести сместите в стройной башне –
И сразу вся гармония уйдет,
Нескладным сразу станет день вчерашний.

Так угасает, чтоб сойти на нет
В морщинах жалких на пороге тлена,
Любимого лица прекрасный свет,
Годами нам светивший неизменно.

Так вдруг в тоску, задолго до накала,
Восторг наш вырождается легко,
Как будто что-то нам давно шептало,
Что всё сгниет и смерть недалеко.

Но над юдолью мерзости и смрада
Дух светоч свой опять возносит страстно.
И борется с всесилием распада,
И смерти избегает ежечасно.

ПОСЛЕДНИЙ УМЕЛЕЦ ИГРЫ В БИСЕР

Согнувшись, со стекляшками в руке
Сидит он. А вокруг и вдалеке
Следы войны и мора, на руинах
Плющ и в плюще жужжанье стай пчелиных.
Усталый мир притих.
Полны мгновенья
Мелодией негромкой одряхленья.
Старик то эту бусину, то ту,
То синюю, то белую берет,
Чтобы внести порядок в пестроту,
Ввести в сумбур учет, отсчет и счет.
Игры великий мастер, он немало
Знал языков, искусств и стран когда-то,
Всемирной славой жизнь была богата,
Приверженцев и почестей хватало.
Учеников к нему валили тыщи...
Теперь он стар, не нужен, изнурен.
Никто теперь похвал его не ищет,
И никакой магистр не пригласит
Его на диспут. В пропасти времен
Исчезли школы, книги, храмы.
Он сидит На пепелище.
Бусины в руке,
Когда-то шифр науки многоумной,
А ныне просто стеклышки цветные,
Они из дряхлых рук скользят бесшумно
На землю и теряются в песке...

ПО ПОВОДУ ОДНОЙ ТОККАТЫ БАХА

Мрак первозданный.
Тишина. Вдруг луч,
Пробившийся над рваным краем туч,
Ваяет из небытия слепого
Вершины, склоны, пропасти, хребты,
И твердость скал творя из пустоты,
И невесомость неба голубого.

В зародыше угадывая плод,
Взывая властно к творческим раздорам,
Луч надвое все делит.
И дрожит Мир в лихорадке, и борьба кипит,
И дивный возникает лад.
И хором Вселенная творцу хвалу поет.

И тянется опять к отцу творенье,
И к божеству и духу рвется снова,
И этой тяги полон мир всегда.
Она и боль, и радость, и беда,
И счастье, и борьба, и вдохновенье,
И храм, и песня, и любовь, и слово.

СОН

Гостя в горах, в стенах монастыря,
В библиотеку в час вечерни ранней
Забрел я как-то. Багрецом заря,
Высвечивая тысячи названий,
На корешках пергаментных горела.
И я, придя в восторг, оцепенело
Взял том какой-то и поднес к глазам:
Шаг к квадратуре круга". Ну и ну! –
Подумал я. Прочту-ка! Но взгляну
Сперва на этот, в коже, с золотым
Тисненьем том и с титулом таким:
Как от другого древа съел Адам.
Какого же? Конечно, жизни. Ясно,
Адам бессмертен. Значит, не напрасно
Сюда пришел я! И еще заметил
Я фолиант. Он ярок был и светел,
С цветным обрезом толстым, многолистным
И пестрым заголовком рукописным:
Всех звуков и цветов соотношенья,
А также способы переложенья
Любых оттенков цвета в ноты, звуки.
О, как хотелось мне азы науки
Такой постичь! И я почти уж верил,
Прекрасные тома перебирая,
Что предо мной библиотека рая.
На все вопросы, что меня смущали,
Что мозг мой, возникая, иссушали,
Здесь был ответ. Без жертв и без потерь
Здесь давний голод утолить я мог.
Здесь каждый титул, каждый корешок
Сулил победу над духовной жаждой.
Ведь каждый к знаньям отворял мне дверь
И обещал плоды такие каждый,
Каких и мастер редко достигает,
А ученик достичь и не мечтает.
Здесь, в этом зале, был нетленный, вечный
Смысл всех наук и песен заключен,
Творений духа свод и лексикон,
Настой густейший мудрости конечной,
Здесь, в переплетах, предо мной лежали
Ключи ко всем вопросам вековым,
К загадкам, тайнам, чудесам любым,
И все ключи тому принадлежали,
Кто призван был увидеть их теперь.
И положил я на пюпитр для чтенья
Одну из книг, дрожа от нетерпенья,
И без труда священных знаков строй
Вдруг разобрал. Так с незнакомым делом
Во сне шутя справляешься порой.
И вот уже летел я к тем пределам,
К тем сферам звездным, где в единый круг
Сходилось все, что виделось, мечталось,
Мерещилось в пророчествах наук
Тысячелетьям. И сойдясь, сцеплялось,
Чтоб вновь затем другими откровеньями
Весь этот круг открывшийся пророс,
Чтоб вновь и вновь за старыми решеньями
Неразрешенный ввысь взлетал вопрос.
И вот, листая этот том почтенный,
Путь человечества прошел я вмиг
И в смысл его теорий сокровенный
Старейших и новейших враз проник.
Я видел: иероглифы сплетались,
Сходились, расходились, разбегались,
Крутились в хороводе и в кадрили,
Все новые и новые творили
Фигуры, сочетанья и значенья
По ходу своего коловращенья.

Но наконец глаза мои устали,
И, оторвав их от слепящих строк,
Увидел я, что я не одинок:
Старик какой-то рьяно в этом зале
Трудился, архиварий, может быть,
У полок он усердно делал что-то,
И захотелось мне определить,
В чем состояла странная работа
Его увядших рук. За томом том,
Увидел я, он извлекал, потом
По корешку знакомился с названьем,
Затем к губам своим бескровным ловко
Том подносил и, старческим дыханьем
Отогревая буквы заголовка –
А заголовки окрыляли ум! –
Стирал названье и писал другое,
Совсем другое собственной рукою,
Потом опять брал книгу наобум,
Стирал названье и писал другое!

Я долго на него в недоуменье
Глядел и снова принялся за чтенье
Волшебной книги той, где встала было
Чреда картин чудесных предо мною,
Но мне теперь ее увидеть снова
Не удавалось. Меркло, уходило
Все то, что так осмысленно и славно
Мне поднимало дух еще недавно.
Все это вдруг какой-то пеленою
Подернулось, оставив предо мною
Лишь тусклый блеск пергамента пустого,
И чья-то на плечо мое рука
Легла, и я, увидев старика
С собою рядом, встал. Он книгу взял
Мою, смеясь. Озноб меня пробрал.
Он пальцами, как губкою, потом
Провел по ней. Макнул перо в чернила,
И без помарок новыми названьями,
Вопросами, графами, обещаньями
Оно пустую кожу испещрило.
И старец скрылся с книгой и пером.

СЛУЖЕНИЕ

Благочестивые вожди сначала
У смертных были. Меру, чин и лад
Они блюли, когда, творя обряд,
Благословляли поле и орала.

Кто смертей, жаждет справедливой власти
Надлунных и надсолнечных владык,
Они не знают смерти, зла, несчастий,
Всегда спокоен их незримый лик.

Полубогов священная плеяда
Давно исчезла. Смертные одни
Влачат свои бессмысленные дни,
Нет меры в горе, а в веселье лада.

Но никогда о жизни полноценной
Мечта не умирала. Среди тьмы
В иносказаньях, знаках, песнях мы
Обязаны беречь порыв священный.

Ведь темнота, быть может, сгинет вдруг,
И мы до часа доживем такого,
Когда, как бог, дары из наших рук,
Взойдя над миром, солнце примет снова.

МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

На склоне жизни облекая в слово
Дум и занятий многолетних мед,
Из понятого и пережитого
Старик свой труд итоговый плетет

С мечтой о славе свой затеяв труд,
Намаявшись в архивах и читальнях,
Юнец-студент спешит вложить в дебют
Все глубину прозрений гениальных.

Пуская из тростинки пузыри
И видя, как взлетающая пена
Вдруг расцветает пламенем зари,
Малыш на них глядит самозабвенно.

Старик, студент, малыш –– любой творит
Из пены майи дивные виденья,
По существу лишенные значенья,
Но через них нам вечный свет открыт,
А он, открывшись, радостней горит.

ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ "SUMMA CONTRA GENTILES" ("Сумма против язычников" (лат.))

Когда-то, мнится, жизнь была полнее,
Мир слаженнее, головы – яснее,
Еще наука с мудростью дружила,
И веселее жить на свете было
Всем тем, кем восхищаемся, читая
Платона и писателей Китая.
Когда, бывало, в "Суммы" Аквината,
Как в дивный храм, где мерой все заклято,
Входили мы, нас ослеплял лучистый
Блеск истины, высокой, зрелой, чистой:
Там дух природой косной правил строго,
Там человек шел к богу волей бога,
Там в красоте закона и порядка
Все закруглялось, все сходилось гладко.
А мы-то, племя позднее, мы ныне
Обречены всю жизнь блуждать в пустыне.
Тоска, борьба, ирония, сомненья –
Проклятье нынешнего поколенья.
Но наши внуки, наших внуков дети
И нас еще в другом увидят свете,
И мы еще за мудрецов блаженных
У них сойдем, когда от нас, от бренных,
От наших бед, от суеты несчастной
Останется один лишь миф прекрасный.
И тот из нас, кто менее других
В себе уверен, кто всегда готов
К сомненьям горьким, в сонм полубогов
Когда-нибудь войдет у молодых.
И робким, неуверенным, смятенным
Завидовать, быть может, как блаженным
Потомки наши станут, полагая,
Что в наше время жизнь была другая,
Счастливая, без мук, без маеты.

Ведь вечный дух, что духу всех времен
Как брат родной, живет и в нас, и он
Переживет наш век –– не я, не ты.

СТУПЕНИ

Цветок сникает, юность быстротечна,
И на веку людском ступень любая,
Любая мудрость временна, конечна,
Любому благу срок отмерен точно.
Так пусть же, зову жизни отвечая,
Душа легко и весело простится
С тем, с чем связать себя посмела прочно,
Пускай не сохнет в косности монашьей!
В любом начале волшебство таится,
Оно нам в помощь, в нем защита наша.

Пристанищ не искать, не приживаться,
Ступенька за ступенькой, без печали,
Шагать вперед, идти от дали к дали,
Все шире быть, все выше подниматься!
Засасывает круг привычек милых,
Уют покоя полон искушенья.
Но только тот, кто с места сняться в силах,
Спасет свой дух живой от разложенья.

И даже возле входа гробового
Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный,
И путь опять начнется непрерывный...
Простись же, сердце, и окрепни снова.

ИГРА В БИСЕР

И музыке вселенной внемля стройной,
И мастерам времен благословенных,
На праздник мы зовем, на пир достойный
Титанов мысли вдохновенных.

Волшебных рук мы отдаемся тайне,
Где все, что в жизни существует врозь,
Все, что бушует и бурлит бескрайне,
В простые символы слилось.
Они звенят, как звезды, чистым звоном,
И смысл высокий жизни в них сокрыт,
И путь один их слугам посвященным –
Путь к средоточью всех орбит.

Кудесник:

Узнал он и то, что больные и страждущие более охочи до старинных или новопридуманных заклинаний и заговоров, чем до разумных советов, что человек предпочитает пострадать и внешне покаяться, чем измениться в душе или хотя бы только проверить себя самого, что ему легче поверить в волшебство, чем в разум, в предписания, чем в опыт, – всё это вещи, которые за несколько тысячелетий, прошедших с тех пор, изменились совсем не так сильно, как то утверждают иные труды по истории. Узнал он, однако, и то, что человек пытливый, духовный не смеет терять любовь, что желаниям и глупостям людей надо без высокомерия идти навстречу, но нельзя покоряться, что от мудреца до шарлатана, от жреца до фигляра, от братской помощи до паразитической выгоды всегда всего один шаг и что люди, в общем-то, гораздо охотнее платят мошеннику и позволяют надуть себя жулику, чем принимают безвозмездную и бескорыстную помощь. Они предпочитали платить не доверием и любовью, а деньгами и товаром. Они обманывали друг друга и ждали, что их самих тоже обманут. Научившись смотреть на человека как на слабое, себялюбивое и трусливое существо, признав собственную причастность ко всем этим скверным инстинктам и свойствам, следовало все же верить в то и питать свою душу тем, что человек – это дух и любовь, что есть в нем что-то противостоящее инстинктам и жаждущее облагородить их.

И если бы мы могли вернуться назад еще на тысячи лет дальше, чем время этого кудесника, кажущееся нам древним и первобытным, мы встретили бы, таково наше убеждение, вместе с человеком уже повсюду и дух, у которого нет начала и который всегда содержал в себе уже решительно все, что он когда-либо позднее родит.

Кудеснику не суждено было увековечить какое-либо из своих предчувствий и придать им более доказательную форму, в которой они, на его взгляд, и вряд ли нуждались. Он не стал ни одним из многих изобретателей письма, ни первооткрывателем геометрии, медицины или астрономии. Он остался безвестным звеном в цепи, но звеном, как любое, необходимым: он передавал дальше полученное и прибавлял новоприобретенное и завоеванное. Ибо и у него были ученики.

Вместо мечты о бесконечном движении вперед, о сумме всей мудрости появился теперь ученик, маленькая, близкая, требовательная реальность, незваный гость, нарушитель спокойствия, но неизбежный и неотвратимый, единственный путь в реальное будущее, единственная, самая важная обязанность, единственный узкий путь, на котором жизнь и дела, убеждения, мысли и догадки кудесника могли уберечься от смерти и жить дальше в маленьком новом ростке. Вздыхая, скрежеща зубами и улыбаясь, взял он это на себя.

С виду такие чуждые, далекие и противоположные земной, людской жизни, такие равнодушные к ее теплу, ее трепету, ее страданиям и восторгам, полные в своем вечном, аристократически-холодном величии такого чуть ли не издевательского превосходства над ней, звезды были все-таки связаны с нами, все-таки, может быть, руководили нами и правили, и когда приобреталось и сберегалось какое-либо человеческое знание, какое-либо духовное достояние, какое-либо прочное превосходство духа над бренностью, достижения эти походили на звезды, сияли, как те, в холодном спокойствии, утешали холодным ливнем, глядели на нас вечно и немного насмешливо. Так представлялось кудеснику часто, и хотя со звездами у него отнюдь не было таких близких, волнующих, испытанных постоянными переменами и возвратами отношений, как с луной, большой, близкой, влажной, как с этой тучной волшебной рыбкой в небесном море, он все-таки глубоко чтил их и был связан с ними всяческими поверьями. Долго глядеть на них и поддаваться их воздействию, являть их холодно-тихим взорам свой ум, свою теплоту, свой страх было для него часто как омовенье и целебный напиток.

И сегодня тоже они глядели как всегда, только казались очень яркими и точеными в тугом, прозрачном воздухе, но он не находил в себе спокойствия, чтобы отдаться им, его тянула из неведомых далей какая-то сила, наполнявшая болью каждую пору, высасывавшая глаза, действовавшая тихо и непрерывно, какой-то ток, какой-то предостерегающий трепет. (...) несметными стаями, как если бы их гнала исполинская немая буря, неслись они сквозь безмолвную ночь, словно какая-то вселенская осень срывала все звезды, как увядшие листья, с небесного дерева и беззвучно сметала их в никуда.

Отшельник:

– Миряне – это дети, сын мой. А святые – те не приходят к нам исповедоваться. Мы же, ты, я и подобные нам, схимники, искатели и отшельники, – мы не дети и не невинны, и нас никакими взбучками не исправишь. Настоящие грешники – это мы, мы, знающие и думающие, мы, вкусившие от древа познания, и нам не пристало обращаться друг с другом как с детьми, которых посекут-посекут да и отпустят побегать. Мы ведь после исповеди и покаяния не можем убежать назад в детский мир, где справляют праздники, обделывают дела, а при случае и убивают друг друга, грех для нас – не короткий, дурной сон, от которого можно отделаться исповедью и жертвой; мы пребываем в нем, мы никогда не бываем невинны, мы все время грешники, мы постоянно пребываем в грехе и в огне нашей совести и знаем, что нам никогда не искупить своей великой вины, разве что после нашей кончины бог помилует нас и простит. Вот почему, Иосиф, я не могу читать проповеди и определять епитимьи тебе и себе. Мы отягощены не тем или иным промахом или преступлением, а всегда самой изначальной виной; поэтому любой из нас может только заверить другого в своей осведомленности и братской любви, но не исцелить его карой. Разве ты не знал этого?

Индийское жизнеописание:

Все это, чувствовал Даса, все, что видели глаза, что слышали уши, все, что было прекрасно или безобразно, казалось милым или внушало страх, все это не имело никакого отношения к святому мужу, от дождя ему не сделалось бы ни холодно, ни неудобно, огонь не обжег бы его, весь окружающий мир стал для него чем-то поверхностным и маловажным. Догадка о том, что весь мир. может быть, и впрямь только игра и поверхность, только дуновение ветра и рябь волн над неведомыми безднами, пришла к засморевшемуся пастуху-принцу не как мысль, а как дрожь в теле и легкое головокружение, как чувство ужаса и опасности и одновременно страстно-томительного влечения. Ибо – так чувствовал он – этот йог проник сквозь поверхность мира, сквозь мир поверхностей в основание сущего, в тайну вещей, прорвал волшебную сеть чувств, отметнул от себя игры света, шорохов, красок, ощущений и укоренился в существенном и неизменном.

...майя – это была вся жизнь. Жизнь Дасы и жизнь всех людей – все было в глазах этого старого йога майей, было каким-то ребячеством, зрелищем, театром, игрой воображения, было пустотой в пестрой оболочке, мыльным пузырем, чем-то таким, над чем можно даже восторженно смеяться и что можно одновременно презирать, но ни в коем случае нельзя принимать всерьез.

Вспоминая о нем, он иногда чувствовал желание навестить его, увидеться с ним и посоветоваться. Даса не знал, жив ли старик, выслушает ли он его и посоветует ли ему что-нибудь, но, даже если бы тот и был жив и действительно дал бы ему какой-нибудь совет, все равно все шло бы и дальше по-заведенному и тут ничего нельзя было бы изменить. Самопогружение и мудрость были хорошие, были благородные вещи, но процветали они, кажется, лишь в стороне, лишь на обочине жизни, а дела и страдания того, кто плыл по стрежню жизни и боролся с ее волнами, не имели ничего общего с мудростью, они возникали, были роком, их надо было делать и выстрадать. Боги тоже не жили в вечном мире и вечной мудрости, им тоже были ведомы опасности и страх, борьба и битвы, он знал это по многим рассказам. И Даса сдался, он не спорил больше с Правати, он ездил на смотры войскам, понимая, что приближается война, и предчувствуя ее в изнурительных ночных снах, тело его тощало, лицо темнело, и он видел, как увядают и тускнеют счастье и радость его жизни. Оставалась лишь любовь к его мальчику, она росла вместе с заботой, росла вместе с приготовлениями к войне, она была алым, пылающим цветком в его опустелом саду. Он дивился тому, сколько пустоты и тоски способен человек вынести, насколько свыкается он с заботой и унынием, дивился и тому, как жарко и властно может расцвести в, казалось бы, уже охладевшем сердце такая боязливая и озабоченная любовь.

Даса все еще стоял, как громом пораженный. Чаша в руках его снова дрожала, и вода, прохладно выплескиваясь ему на ноги, стекала на землю. Что должен был он сделать? Снова наполнить чашу, отнести ее йогу и услышать, как тот высмеет его за все, что он претерпел во сне? Этого ему не хотелось. Опустив чашу, он опорожнил ее и бросил в мох. Он сел на траву и задумался. Он был по горло сыт этими миражами, этим демоническим сплетением событий, радостей и страданий, от которых сжималось сердце и стыла кровь и которые потом вдруг оказывались майей и оставляли тебя в дураках, он был по горло сыт всем, ему уже не нужно было ни жены, ни ребенка, ни престола, ни победы, ни счастья, ни ума, ни власти, ни добродетели. Ничего ему не нужно было, кроме покоя, кроме конца, ничего ему не хотелось, хотелось только остановить и уничтожить это вечно вертящееся колесо, эту бесконечную вереницу картин. Он хотел остановить и уничтожить себя самого, как хотел этого тогда, когда в той последней битве бросался на врагов, раздавал и принимал удары, наносил и получал раны, пока не рухнул. Но что потом? Потом будет пауза обморока, или забытья, или смерти. А сразу же после этого ты снова очнешься, снова должен будешь вбирать в себя сердцем потоки жизни, а глазами страшную, прекрасную, ужасную череду картин, бесконечно, неотвратимо, до следующего обморока, до следующей смерти. Но она, может быть, лишь пауза, лишь короткая, крошечная передышка, а потом все пойдет дальше, и ты снова будешь одной из тысяч фигур в дикой, хмельной, отчаянной пляске жизни. Увы, прекратить это нельзя было, конца этому не было.

Гессе "Степной волк" (цитаты из книги)

2008-03-27T09:51:00.002+02:00

" - На самом деле это никакие не жестокости. У человека средневековья весь уклад нашей нынешней жизни вызвал бы омерзение, он показался бы ему не то что жестоким, а ужасным и варварским! У каждой эпохи, у каждой культуры, у каждой совокупности обычаев и традиций есть свой уклад, своя, подобающая ей суровость и мягкость, своя красота и своя жестокость, какие-то страдания кажутся ей естественными, какое-то зло она терпеливо сносит. Настоящим страданием, адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. Если бы человеку античности пришлось жить в средневековье, он бы, бедняга, в нем задохнулся, как задохнулся бы дикарь в нашей цивилизации. Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность! Конечно, не все это чувствуют с одинаковой силой. Такой человек, как Ницше, выстрадал нынешнюю беду заранее, больше, чем на одно поколение, раньше других, - то, что он вынес в одиночестве, никем не понятый, испытывают сегодня тысячи."

"Увы, трудно найти этот божественный след внутри этой жизни, которую мы ведем, внутри этой, такой довольной, такой мещанской, такой бездуховной эпохи, при виде этой архитектуры, этих дел, этой политики, этих людей! Как же не быть мне Степным волком и жалким отшельником в мире, ни одной цели которого я не разделяю, ни одна радость которого меня не волнует! Я долго не выдерживаю ни в театре, ни в кино, не способен читать газеты, редко читаю современные книги, я не понимаю, какой радости ищут люди на переполненных железных дорогах, в переполненных отелях, в кафе, оглашаемых душной, назойливой музыкой, в барах и варьете элегантных роскошных городов, на всемирных выставках, на праздничных гуляньях, на лекциях для любознательных, на стадионах - всех этих радостей, которые могли бы ведь быть мне доступны и за которые тысячи других бьются, я не понимаю, не разделяю. А то, что в редкие мои часы радости бывает со мной, то, что для меня - блаженство, событие, экстаз, воспарение, - это мир признает, ищет и любит разве что в поэзии, в жизни это кажется ему сумасшедшим, и в самом деле, если мир прав, если правы эта музыка в кафе, эти массовые развлечения, эти американизированные, довольные столь малым люди, значит, не прав я, значит, я - сумасшедший, значит, я и есть тот самый степной волк, кем я себя не раз называл, зверь, который забрел в чужой непонятный мир и не находит себе ни родины, ни пищи, ни воздуха."

"Куда теперь? Если бы в этот миг совершилось чудо и могло исполниться любое мое желание, передо мной сейчас оказался бы небольшой красивый зал в стиле Людовика Шестнадцатого, где несколько хороших музыкантов сыграли бы мне две-три пьесы Генделя и Моцарта. Сейчас это подошло бы к моему настроению, я смаковал бы эту холодную, благородную музыку, как боги - нектар. О, если бы сейчас у меня был друг, друг в какой-нибудь чердачной клетушке, и он сидел бы, задумавшись, при свече, а рядом лежала бы его скрипка! Я прокрался бы в ночную его тишину, бесшумно пробрался бы по коленчатым лестницам, я застал бы его врасплох, и мы отпраздновали бы несколько неземных часов беседой и музыкой!"

"Нет, свет не сошелся клином ни на камерной музыке, ни на друге, и смешно было изводить себя бессильной тоской по теплу. Одиночество - это независимость, его я хотел и его добился за долгие годы. Оно было холодным, как то холодное тихое пространство, где вращаются звезды."

"Когда я проходил мимо какого-то ресторана с танцевальной площадкой, меня обдало лихорадочной джазовой музыкой, грубой и жаркой, как пар от сырого мяса. Я на минуту остановился; как ни сторонился я музыки этого рода, она всегда привлекала меня каким-то тайным очарованием. Джаз был мне противен, но он был в десять раз милей мне, чем вся нынешняя академическая музыка, своей веселой, грубой дикостью он глубоко задевал и мои инстинкты, он дышал честной, наивной чувственностью.
Минуту я постоял, принюхиваясь к кровавой, пронзительной музыке, злобно и жадно вбирая в себя атмосферу наполненных ею залов. Одна половина этой музыки, лирическая, была слащава, приторна, насквозь сентиментальна, другая половина была неистова, своенравна, энергична, однако обе половины наивно и мирно соединялись и давали в итоге нечто цельное. Это была музыка гибели, подобная музыка существовала, наверно, в Риме времен последних императоров. Конечно, в сравнении с Бахом, Моцартом и настоящей музыкой, она была свинством - но свинством были все наше искусство, все наше мышление, вся наша мнимая культура, если сравнивать их с настоящей культурой. А музыка эта имела преимущество большой откровенности, простодушно-милого негритянства, ребяческой веселости."

Из трактата о Степном волке:

- "Разделение на волка и человека, на инстинкт и дух, предпринимаемое Гарри для большей понятности его судьбы, - это очень грубое упрощение, это насилие над действительностью ради доходчивого, но неверного объяснения противоречий, обнаруженных в себе этим человеком и кажущихся ему источником его немалых страданий. Гарри обнаруживает в себе «человека», то есть мир мыслей, чувств, культуры, укрощенной и утонченной природы, но рядом он обнаруживает еще и «волка», то есть темный мир инстинктов, дикости, жестокости, неутонченной, грубой природы. (...) Ибо ни один человек, даже первобытный негр, даже идиот, не бывает так приятно прост, чтобы его натуру можно было объяснить как сумму двух или трех основных элементов. (...) Гарри состоит не из двух натур, а из сотен, из тысяч. Его жизнь (как жизнь каждого человека) вершится не между двумя только полюсами, такими, как инстинкт и Дух или святой и развратник, она вершится между несметными тысячами полярных противоположностей."

- "Способностью думать человек обладает лишь в небольшой мере, и даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул - и особенно себя самого. Ведь это, видимо, врожденная потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно, - представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжелые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова."

- "И если в особенно одаренных и тонко организованных человеческих душах забрезжит чувство их многосложности, если они, как всякий гений, прорвутся сквозь иллюзию единства личности, ощутят свою неоднозначность, ощутят себя клубком из множества «я», то стоит лишь им заикнуться об этом, как большинство их запрет, призовет на помощь науку, констатирует шизофрению и защитит человечество от необходимости внимать голосу правды из уст этих несчастных."

- "В действительности же любое «я», даже самое наивное, - это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей."

- "Обман этот основан на простой метафоре. Тело каждого человека цельно, душа - нет."

- "Кто посмотрит так, скажем, на «Фауста», для того Фауст, Мефистофель, Вагнер и все другие составят некое единство, некое сверхлицо, и лишь в этом высшем единстве, не в отдельных персонажах, есть какой-то намек на истинную сущность души. Когда Фауст произносит слова, знаменитые у школьных учителей и вызывающие трепет у восхищенного обывателя: «Ах, две души в моей живут груди.», он, Фауст, забывает Мефистофеля и множество других душ, которые тоже пребывают в его душе. ... То-то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек - луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей."

- "Гарри, хотя он и высокообразованный человек, поступает примерно так же, как дикарь, умеющий считать только до двух."

- "Ведь человек не есть нечто застывшее и неизменное (таков был, вопреки противоположным догадкам ее мудрецов, идеал античности), а есть скорее некая попытка, некий переход, есть не что иное, как узкий, опасный мостик между природой и Духом. К Духу, к Богу влечет его сокровеннейшее призвание, назад к матери-природе - глубиннейшая тоска; между этими двумя силами колеблется его жизнь в страхе и трепете."

- "Боготворя своих любимцев из числа бессмертных, например Моцарта, он в общем-то смотрит на него все еще мещанскими глазами и, совсем как школьный наставник, склонен объяснять совершенство Моцарта лишь его высокой одаренностью специалиста, а не величием его самоотдачи, его готовностью к страданиям, его равнодушием к идеалам мещан, не его способностью к тому предельному одиночеству, которое разрежает, которое превращает в ледяной эфир космоса всякую мещанскую атмосферу вокруг того, кто страдает и становится человеком, к одиночеству Гефсиманского сада."

- "Вероятно, он никогда как следует не наблюдал за настоящим волком - а то бы он, может быть, увидел, что и у животных нет цельной души, что и у них за прекрасной, подтянутой формой тела кроется многообразие стремлений и состояний, что у волка есть свои внутренние бездны, что и волк страдает. Нет, говоря: «Назад, к природе!», человек всегда идет неверным, мучительным и безнадежным путем. (...) Назад вообще нет пути - ни к волку, ни к ребенку. В начале вещей ни невинности, ни простоты нет; все сотворенное, даже самое простое на вид, уже виновно, уже многообразно, оно брошено в грязный поток становления и никогда, никогда уже не сможет поплыть вспять."

- "Человеку, способному понять Будду, имеющему представление о небесах и безднах человечества, не пристало жить в мире, где правят здравый смысл, демократия и мещанская образованность. Он живет в нем только из трусости, и когда его угнетают размеры этого мира, когда тесная мещанская комната делается ему слишком тесна, он сваливает все на «волка» и не видит, что волк - лучшая порой его часть. Он называет все дикое в себе волком и находит это злым, опасным, с мещанской точки зрения - страшным, и хотя он считает себя художником, хотя убежден в тонкости своих чувств, ему невдомек, что, кроме волка, за волком, в нем живет и многое другое, и не все то волк, что волком названо, и живут там еще и лиса, и дракон, и тигр, и обезьяна, и райская птичка."

- "Представьте себе сад с сотнями видов деревьев, с тысячами видов цветов, с сотнями видов плодов, с сотнями видов трав. Если садовник этого сада не знает никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», то от девяти десятых его сада ему никакого толку не будет, он вырвет самые волшебные цветы, срубит благороднейшие деревья или, по крайней мере, возненавидит их и станет косо на них смотреть. Так поступает и Степной волк с тысячами цветов своей души."

О Гермине:

- "Была ли то высшая мудрость или простейшая наивность, но кто умел до такой степени жить мгновеньем, кто до такой степени жил настоящим, так приветливо-бережно ценил малейший цветок у дороги, малейшую возможность игры, заложенную в мгновенье, тому нечего было бояться жизни."

"Я не раз высказывал мнение, что, вместо того чтобы убаюкивать себя политиканским вопросом «кто виноват», каждый народ и даже каждый отдельный человек должен покопаться в себе самом, понять, насколько он сам, из-за своих собственных ошибок, упущений, дурных привычек, виновен в войне и прочих бедах мира."

"...человек состоит из множества душ, из великого множества «я». Расщепление кажущегося единства личности на это множество фигур считается сумасшествием, наука придумала для этого названье - шизофрения. Наука права тут постольку, поскольку ни с каким множеством нельзя совладать без руководства, без известного упорядоченья, известной группировки. Не права же она в том, что полагает, будто возможен лишь один, раз навсегда данный, непреложный, пожизненный порядок множества подвидов «я». Это заблужденье науки имеет массу неприятных последствий, ценно оно только тем, что упрощает состоящим на государственной службе учителям и воспитателям их работу и избавляет их от необходимости думать и экспериментировать."

"Так же как сумасшествие, в высшем смысле, есть начало всяческой мудрости, так и шизофрения есть начало всякого искусства, всякой фантазии."

Из разговора с Моцартом:

"...я смотрел поверх барьера в безмерные глубины пространства, там плыли туманы и облака, неясно вырисовывались горы и взморья, под нами простиралась бескрайняя, похожая на пустыню равнина. На этой равнине мы увидели какого-то старого длиннобородого господина почтенного вида, который с печальным лицом возглавлял огромное шествие: за ним следовало несколько десятков тысяч мужчин, одетых в черное. Вид у него был огорченный и безнадежный, и Моцарт сказал:
- Видите, это Брамс. Он стремится к освобожденью, но время еще терпит.
Я узнал, что черные тысячи - это все исполнители тех голосов и нот, которые, с божественной точки зренья, были лишними в его партитурах.
- Слишком густая оркестровка, растрачено слишком много материала, - покачал головой Моцарт.
И сразу затем мы увидели Рихарда Вагнера, который шагал во главе столь же несметных полчищ, и почувствовали, какая изматывающая обуза для него - эти тяжелые тысячи. Он тоже, мы видели, брел усталой походкой страдальца. (...) Я почувствовал себя довольно несчастным. Я увидел, как сам я, смертельно усталый странник, бреду по пустыне того света, нагруженный множеством ненужных книг, которые я написал, всеми этими статьями, всеми этими литературными заметками, а за мной следуют полчища наборщиков, которые должны были над ними трудиться, полчища читателей, которые должны были все это проглотить. Боже мой! А ведь, кроме того, были еще Адам, и яблоко, и весь остальной первородный грех. Все это, значит, надо искупить, пройти через бесконечное чистилище, и лишь потом встанет вопрос, есть ли за всем этим еще что-то личное, что-то собственное, или же все мои усилия и их последствия были лишь пустой пеной на море, лишь бессмысленной игрой в потоке событий."

Слова, сказанные Моцартом:

"Заметьте, как этот сумасшедший рупор делает, казалось бы, глупейшую, бесполезнейшую и запретнейшую на свете вещь, как он глупо, грубо и наобум швыряет исполняемую где-то музыку, к тому же уродуя ее, в самые чуждые ей, в самые неподходящие для нее места - как он все-таки не может убить изначальный дух этой музыки, как демонстрирует на ней лишь беспомощность собственной техники, лишь собственное бездуховное делячество! Прислушайтесь, человечишка, хорошенько, вам это необходимо! Навострите-ка ушки! Вот так. А ведь теперь вы слышите не только изнасилованного радиоприемником Генделя, который и в этом мерзейшем виде еще божествен, - вы слышите и видите, уважаемый, заодно и превосходный символ жизни вообще. Слушая радио, вы слышите и видите извечную борьбу между идеей и ее проявленьем, между вечностью и временем, между Божественным и человеческим. Точно так же, мой дорогой, как радио в течение десяти минут бросает наобум великолепнейшую на свете музыку в самые немыслимые места, в мещанские гостиные и в чердачные каморки, меча ее своим болтающим, жрущим, зевающим, спящим абонентам, как оно крадет у музыки ее чувственную красоту, как оно портит ее, корежит, слюнит и все же не в силах окончательно убить ее дух - точно так же и жизнь, так называемая действительность, разбрасывает без разбора великолепную вереницу картин мира, швыряет вслед за Генделем доклад о технике подчистки баланса на средних промышленных предприятиях, превращает волшебные звуки оркестра в неаппетитную слизь, неукоснительно впихивает свою технику, свое делячество, сумятицу своих нужд, свою суетность между идеей и реальностью, между оркестром и ухом. Такова, мой маленький, вся жизнь, и мы тут ничего не можем поделать, и если мы не ослы, то мы смеемся по этому поводу. Таким людям, как вы, совсем не к лицу критиковать радио или жизнь. Лучше научитесь сначала слушать! Научитесь серьезно относиться к тому, что заслуживает серьезного отношенья, и смеяться над прочим! А разве вы сами-то поступали лучше, благородней, умней, с большим вкусом? О нет, мосье Гарри, никак нет. Вы сделали из своей жизни какую-то отвратительную историю болезни, из своего дарованья какое-то несчастье. (...) Вы должны жить и должны научиться смеяться. Вы должны научиться слушать проклятую радиомузыку жизни, должны чтить скрытый за нею дух, должны научиться смеяться над ее суматошностью. Вот и все, большего от вас не требуют."

"12"

2008-03-25T19:00:00.005+02:00

Прекрасный фильм. Мастерски, профессионально сделан. Искусно выстроена форма, с драматичным и напряжённым развитием, с экспрессивными сольными эпизодами, эпизодами-воспоминаниями, с горькой философской развязкой. Великолепный ансамбль актёров, игра которых доставила огромное наслаждение. Объёмные, живые и сложные образы. Они развиваются, ярко и глубоко раскрываются через поворотные, переломные моменты их внутренней жизни. Но даже не это главное, а то, что фильму поверила, в нём – жизнь. Живые души. Настоящие человеческие жизни.

Как понимаем мир? – чаще всего через призму своего "я". Но:

Даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул – и особенно себя самого.

Это редчайший дар и сила души – умение верить и видеть сквозь внешнее в глубь, в суть. Человеку, не обладающему этим даром, нужен толчок, нужна встряска. Один за другим, герои фильма, вдруг столкнувшись с чем-то, что разбивает их привычные и удобные стереотипы, начинают думать, вспоминать и – через свой жизненный опыт, через свою боль – осмысливают реальность, и эту реальность принимают, изменяя своё отношение к ней. Долгий, тяжёлый путь. Кому-то голос "не виновен" дался легко, кому-то стоило это напряжения и усилий, кто-то метался из стороны в сторону, прежде чем принять окончательное решение. И это не было простым голосованием. Это было противостоянием двух движущих сил – Гармаша и Маковецкого. Маковецкий дал этот толчок, а Гармаш тормозил его. Он истово, до последнего – переубеждал, провоцировал, оскорблял и спорил. Сначала – с Гафтом, потом – с Ефремовым, Газаровым, а как со Стояновым, и всю дорогу с Маковецким. Это была настоящая борьба. Он сметал с пути все попытки остальных героев фильма вдуматься и пересмотреть установку – оглушающую, разлагающую их мозг. Какую?

А что тут думать? И так всё ясно!

Эти слова, сказанные Гармашем ещё в самом начале фильма и потом неоднократно повторяемые – вонзились в память. Потрясли. Из всего фильма красной строкой (как SOS!) пульсируют. Это не просто слова – это образ жизни, трафарет, по которому живём на полном автомате.

Всмотримся в этого человека. Внешне – всё хорошо. Ну развёлся, ну пил – да с кем не бывает? Нормальный мужик ведь – и работа есть, и дом, и жена, и дети. Внешне – да, как у многих. Но стоит заглянуть глубже и – как у многих... Только после долгой, упорной борьбы, после всех доводов (среди которых единственный – сила! – оказал действие), до него дошла вся жуть, в которой он собственноручно топил своего сына: мокрые простыни, кровь, ремень на шее, состояние полной безнадёги и потерянности, в котором ребёнок уже даже не пытается себя оправдать. Нормальное такое мужское воспитание. А как ещё? Самое страшное – что он себя (себя!) так ни разу и не спросил – по-че-му?

Это отражающий, собирательный образ. Всмотревшись в него, всмотримся в себя – к кому обращается фильм, кому он доказывает невиновность, кого заставляет задуматься? К кому обращён монолог Ефремова, кого невыносимо противно ему видеть с подмостков сцены? Сколько подобных таксистов (в каком угодно обличии) среди нас?

Вместе с героями фильма, режиссёр призывает нас не просто оправдать чеченского мальчишку, а сделать это именно сейчас, в такой больной и сложной ситуации – после войны и Беслана.

Оправдание Гармашем – было победой. Все одиннадцать, хотя нет, правильнее будет сказать десять, голосов стоили этого одного. Доказать невиновность не всем, а через всех – именно ему. Заставить задуматься и увидеть, что не всё так ясно, что думать – жизненно необходимо. Что нет простого разделения, где всегда: чеченец – плохой, русский – хороший; еврей – запутывает, русский – мучается... Не потому русскому плохо, что еврей мозги "пудрит". Причину следует искать в себe. Прожив всю эту историю, в реальности невозможную, но такую настоящую, с каждым из героев пройдя сложный путь внутренней борьбы и освобождения от предвзятостей и стереотипов, именно об этом нам и говорят: хотите, живите и дальше так, хотите выбирайтесь – решать только вам.

И всё равно, к чему пришли пережив, переворошив столько? – ни к чему. "Посидели, потрындели и разошлись". Вот второй итог фильма. На этот раз горький. Человеческая природа берёт верх даже над таким, как Маковецкий. Почему даже? – потому что странно и неожиданно, что сумев докопаться до правды, он не домыслил наперёд важную вещь – что потом? Ведь в случае его спасения "потом" – было. Его не просто вытащили, ему дали новую жизнь. Недоумённо-оправдывающийся вопрос в глазах и разведённые руки – от остальных иного и не ожидала, но (при всём понимании!) странно и больно было видеть этот жест у Маковецкого.

Итог неутешительный. Человеческий фактор, не тот, что из области духовного, а житейский – оказывается решающим: у кого-то фирма, у кого-то девушка, у кого-то пациенты. И всех понять можно. Но страшно... – страшно видеть облегчение и радость, с которым освобождали, понимая, что освобождая – предают на смерть. Страшно, потому что это реальность, от которой не уйдёшь. Да, невозможно помочь, но не потому что с нами что-то невероятное случилось. Нет, случилась просто жизнь – быт, дела, работа, обязанности. Двусторонняя зависимость и связанность – мы от неё и она от нас. А ещё страшно, потому что пишу не "они", а "мы". Даже вглядываться не нужно.

Редкость – человек, который живёт думая, а ещё большая редкость – который знает что такое помощь и который способен на неё. Одно дело, когда можно разово помочь и всё наладится. А если, как в жизни часто и случается, ситуация другая, когда нужна большая самоотдача – себя, времени, сил? Когда приходится брать ответственность на свои плечи за судьбу того, кому помогаешь? За все перемены в ней?

Эпилог фильма даёт урок осмысления и ответственности, урок настоящей помощи – той простой, сердечной, человеческой, когда делишь свой кров с тем, кто оказался на улице. Но остальное – пафос, вера в несбыточное. Главное уже сказано и сделано. Да и после глубочайшего психологизма, после трагических ассоциаций и напряжённейшего часа борьбы, за который из тебя душу вытрясли – мысли о мести просто не было сил воспринимать. К чему они? Не верю, что виновных накажут, а если накажут, то как? Что это будет – очередной боевик? Даже если это произойдёт – это единичный случай, он ничего в глобальном смысле не изменит. Меняться, в первую очередь, нужно нам самим.

Я не раз высказывал мнение, что, вместо того чтобы убаюкивать себя политиканским вопросом «кто виноват», каждый народ и даже каждый отдельный человек должен покопаться в себе самом, понять, насколько он сам, из-за своих собственных ошибок, упущений, дурных привычек, виновен в войне и прочих бедах мира.

Три истории о женской "любви" к насекомым

2008-03-12T01:34:00.005+02:00

Почти каждое лето моего детства проводила в Узбекистане, в доме бабушки и дедушки. Какие солнечные, волшебные, беспечные это были дни..! Большую часть времени играла в саду. Сад был чудесный – с розами, виноградами, абрикосами, сливами, гранатами, яблонями. Единственное, что омрачало (а часто и прерывало) мои игры – были насекомые, в большом количестве населявшие его: огромные кусачие муравьи, всевозможные летающие, прыгающие и просто ползающие жуки, гусеницы и пауки. Не любила их не потому что было страшно, а потому что было противно. Но по-настоящему боялась только одного-единственного существа – богомола.

Которого, кстати говоря, никогда и не видела, а знала только из страшных (как сейчас уже понимаю, совершенно абсурдных и не имеющих ничего общего с правдой) рассказов взрослых, и представляла его себе толстой, огромной (размером с крупную мышь) саранчой, с ужасными клещами, как у краба.

Потом дом продали. Не стало больше ни сада, ни роз, ни огромной веранды, ни двора с топчаном. Больше десяти лет не была в Узбекистане. О нём остались только нежные воспоминания. А богомолы и вовсе забылись.

Полтора года назад приехали в Израиль, и с удивительной силой вновь увидела и почувствовала – тот же знойный воздух, ту же землю – высушенную, вызолоченную солнцем и покрытую пылью, те же пейзажи за окном машины – пустынный горизонт уходящий вдаль, пески, стада пасущихся овец и верблюдов, тот же удивительный цвет неба на закате – тёплый песочный пепел, переходящий в сизо-сереневую розовую дымку (глаз не оторвать, а на сердце – умиротворение и тоска), а днём ослепляющее солнце и бескрайняя, без единого облачка, синева над головой. (Можно назвать одним словом – Восток). Всё это вместе, давало потрясающее ощущение тех самых далёких, безвозвратно ушедших летних каникул.

И всё здесь так же прекрасно, как в том моём детском саду – море зелени, цветов, фруктовых деревьев. И всё так же мне омрачают жизнь насекомые... Но это не те обычные жуки и тараканы, которых привыкла видеть. Это УВЕЛИЧЕННЫЕ жуки и тараканы. Израильские.

История первая

Когда жили в Москве, у нас с Лёшей была чудесная традиция – прогулки по ночам. Приехав сюда, решили эту традицию возобновить – не хватало её очень. И одной тёмной южной "ночечкой", хотя точнее будет сказать поздним вечером (потому что детей тоже пришлось взять с собой), отправились мы на долгожданную прогулку. Эскарина должна была уснуть в коляске, Маша с Натаном выплеснуть остатки (неугасаемой) энергии перед сном, а мы с Лёшей спокойно поговорить. Пришли в парк. На дворе лето, июнь месяц. На часах одиннадцать. На улице баня: духота, абсолютное отсутствие даже какого-либо намёка на возможное существование ветерочка и – влажность. Но не просто влажность. Её видишь, как пар, вдыхаешь, как воздух, рассекаешь телом, как толщу воды. Естественное природное омовение – хочешь ты того или нет. В общем, идём мы с Лёшей (или плывём) – мокрые, в мокрой одежде. Дети тоже мокрые, покрытые слоем прилипшего к телу песка. Эски пока еще без песка (поскольку бегать не умеет), просто лежит в коляске, звёздами любуется, засыпать собирается.

Но не одним нам пришла в голову идея о вечерней прогулке. Солнце, скрывшись за горизонт, дало возможность выйти на поверхность земли тем, кто не переносит его палящих лучей, ну или просто не любит свет. И как оказалось, таких много... Ночная жизнь просто кипела: целые оркестры сверчков прятались в кустах, заставляя листья вибрировать от шумной трескотни и наполняя парк удивительными, экзотичными звуками. Под ногами суетливо бегали жучки и паучки. Тараканы же, целыми семьями – от мала до велика – спокойно, с достоинством прогуливались по тротуару. И это были не просто тараканы, это были Большие Израильские Тараканы. (Хорошо, что я сверчков не видела!) Глава семейства размером с детскую игрушечную машинку. А вместе с усами – в два раза больше. Когда, забравшись ночью в дом, такой тараканчик где-то рядом пробегает по каменному полу – можно услышать стук от его высоких ножек.

Какое счастье, что я близорука и в тот вечер не взяла с собой очки!

И если бы испытания ограничились только пространством земли! – в воздухе кружились стаи мошек, бабочек, мотыльков. И это были не просто мотыльки, это были Большие Израильские Мотыльки. Однажды смотрели с Лёшей передачу о животных. Показывали дикую кошку, которая ночью выходит на охоту за молью и мотыльками. Я ещё подумала тогда: ну как это – дикая кошка, хищница, а ест каких-то мотыльков? Как можно насытиться жалкими насекомыми такому зверю? После нашей прогулки поняла – очень даже можно. И много для этого не нужно.

Не знаю как дети и Лёша, мне, честно признаться, было уже совершенно не до них, я подпрыгивала и отбивалась каждые несколько шагов (понятное дело, что не молча). Через 15 минут мы вернулись домой. Лёша отправился мыть детей, а я укладывать спать разгулявшуюся Эскарину.

История вторая

Вернусь к богомолам и скажу, что Израиль не только напомнил о моём детстве, но и дал возможность увидеть вживую этих существ.

И интересно, почему этих насекомых так странно называют – богомол? Бого – мол. Тот, который богу молится? Но связь между этим существом и "богу молится" – немыслима была для меня даже тогда. Скорее "мол" от "молоть", (своими страшными клешнями перемалывать добычу). Но тогда почему "бого"? Непонятно...

И одно дело видеть их сидящими, например, где-нибудь на дереве. Но совсем другое – оказаться с ними в одной комнате, что со мной и случилось.

Подхожу к окну, протягиваю руку, чтобы закрыть его, и чуть не натыкаюсь на сидящее на стене зелёное огромное лапистое нечто... Обмираю – богомол... Сидит и шевелит своими конечностями – медленно, каждой по очереди – премерзопакостнейшее зрелище. Дрожащим голосом сообщаю детям о том, что у нас в доме гость. Они, разом бросив все свои дела, радостно примчались на кухню.

Самое для меня страшное – если эта гадость окажется летающей... Ведь если она вздумает лететь, то непременно, непременно прямо на меня. Поэтому все вместе, дружно отправились выяснять, на что способен разъярённый богомол: я – звонить Лёше, дети – читать свою энциклопедию (каждый раз открывая её, они долго любовались нарисованным в ней богомолом и много расспрашивали о нём). Как выяснили – не кусается, летает только в редких случаях, но прыгает, дети ещё уточнили, что вертикально. Понятно – не кусается, но прыгает. Лучше бы – кусался, но не шевелился...

После, началось обсуждение всевозможных тактик нападения и способов уничтожения. Самый обычный, привычный для многих метод – тапком. Но только не для меня, по той простой причине, что ни разу ещё не был удачным. Брезгливое отвращение к насекомым даёт страшную силу, но напрочь убивает во мне всякую меткость – я безнадёжно промахиваюсь с расстояния десяти сантиметров. Поэтому пришлось придумывать другие методы, более действенные и изощрённые.

Итак, способ первый. Забрызгивание. Побежала в туалет за освежителем воздуха, но по дороге поменяла курс на ванную, решив, что освежитель может не принести желаемого эффекта, что надёжнее уж сразу химией. Радостно стащила с полки средство для чистки унитаза (убийственное, на мой взгляд для богомола) и помчалась на кухню. Пшикала долго, не скупясь, сопровождая действия воинственными двухголосными (а может даже и трёхголосными) кличами. На месте нападения образовалась большая пенистая лужа. А богомолу хоть бы что... – ползёт себе дальше. Одно порадовало, что не разозлился/испугался и не стал прыгать.

Способ второй. Кошконатравление. Притащили Бажену. Тычем её носом в огромное зелёное нечто с лапами. Но она, ожидая видимо чего-то другого (куска сыра, например, или мяса) упорно не хотела замечать ползающую вкусноту у себя за спиной и, ничего не понимая, только крутила головой. Ну что ж, осталась без свежего зелёного обеда.

Способ третий. (Последний) Запылесосивание. Из недр заваленного вещами детского манежа, на его поверхность была вытащена специальная длинная трубка. Приделали её к пылесосу. Включили. Больше всего боялась, что промахнусь – ведь он тогда может прыгнуть (на меня конечно). Поэтому предварительно были проверены мощность и сила тяги, а так же проведено несколько тренировочных маневров. После чего, трясущимися руками, навела дуло прямо на объект ловли. Господи, сколько мужества мне понадобилось, чтобы не выронить этой трубки, когда туловище богомола со стуком ударилось о её края... Но – свершилось..! Противник в ловушке. Для верности, ещё на несколько минут оставляю пылесос включённым, ну, чтобы подальше засосало, тщательно залепляю конец трубки плёнкой (чтобы пойманный не вылез), ставлю пылесос на место и спокойно иду закрывать окно.

История третья

На этот раз действие происходило в Петербурге. В зоологическом музее. И надо же такому счастью случиться – как раз в эти дни там была выставка живых насекомых.

Малюсенькая комнатушка, забитая аквариумами. В них – кишат черви, улитки, тараканы, ползают огромные мохнатые пауки, скачут кузнечики и саранча. Чем дольше на них всех смотрела, тем больше начинала чесаться (как будто по мне ползают). Вдруг, боковым зрением замечаю чёрную приближающуюся ко мне точку. Поворачиваю голову и вижу как она садиться на мою руку. Мысль, как вспышка молнии: какая-то ядовитая мерзкая тварь выбралась из аквариума на свободу. Я, издавая душераздирающие вопли, начинаю дико скакать между аквариумов и сбрасываю с себя куртку. Потом, не переставая вопить, принимаюсь отчаянно лупить себя со всех доступных сторон, чтобы её стряхнуть. Останавливаюсь. Медленно заливаюсь краской: оказалось – муха мимо пролетела.

Тогда было очень стыдно даже смеяться, ведь не на шутку перепугала половину посетителей выставки. Большей частью женскую конечно.

Скоро тридцать

2008-03-02T14:45:00.005+02:00

Так встретим старость с распростёртыми
объятиями: ведь она полна наслаждений,
если знать, как ею пользоваться. Плоды для
нас вкуснее всего, когда они на исходе...

Сенека

Этот год (мои 30 лет) – особенный, срединный. Это остановка – перестану ощущать ход времени, твёрдо зная, сколько на часах: ни на секунду не забуду сколько мне лет. А раньше – забывала, путала, ведь какая разница – 22, 24, 27..? Важна только первая цифра, остальные не имеют значения, потому что всего лишь дополнение к первой. Всё начинающееся с "2" – одна эпоха в жизни, а начинающееся с "3" – совсем другая. 30 это не просто 30, если говорить другими словами – это четвёртый десяток. Пограничный столб, у которого расстаёшься с молодостью.

Графически вижу так – плато на вершине горы. Физиологически и временно ощущаю, как мгновенье между вдохом и выдохом, когда замираешь с наполненной грудью. Картинно – полдень, то есть начало дня и начало пути к вечеру – закату (только круговорота не будет).

Недоумеваю и удивляюсь: вспоминая сколько мне лет – уже 29?! от самой фразы "взрослая женщина" – это я-то?! И самое большое – удивляюсь, от того, что всему этому удивляюсь. Дабы не забываться, сама себе повторяю – мне 30, я взрослая женщина, мать троих (!) детей – но тщетно, это состояние в себе не несу. Этот факт, почему-то даже не факт для меня, а просто знание, которое как песок – рассыпаясь, утекает меж пальцев, уходит в землю и растворяется там (на мгновенье вспомнила – и тут же забыла). Факт другое – отражение в зеркале, тонкая, но уже явная сеточка морщин. Но и им удивляюсь – уже? А если не вдумываться и не вглядываться (что собственно и делаю), то ощущаю себя где-то на 20 с хвостиком, как будто время во мне остановилось.

20 лет во мне – это неизменные: доверие к людям (и в 10 была дурочкой наивной, которая всем верит, и в 20, и сейчас ничего не изменилось, и в 40 – подозреваю, что не изменится), это полное отсутствие какого-либо желания играть (непосредственность) и, как не люблю себя за это – стеснительность и стыдливость (пора бы уже перестать заливаться краской!).

Но мне не двадцать. А часто ощущаю, что и не тридцать... Старше двадцати во мне – отсутствие беззаботности и весёлости, которые так свойственны юности. Их никогда и не было (ну, разве только в детстве). Отсутствие сил и желания помогать людям (исключение 4 моих родных человека). А раньше – как рвалась! Готова была наизнанку вывернуться, горы перевернуть. Сейчас поняла, что эти напряги бессмысленны, ничего от них не изменится. Что есть помощь, а есть поддержка. Помогать нужно и возможно только своим (тем четырём), всех остальных – поддерживать. Продолжу перечислять дальше – ещё есть боль. Вся моя душа – боль. Фильтр, через который люди, события, впечатления – весь жизненный опыт – проходят. Ещё – неимоверная тяга к людям много старше меня. О, как смешны мне пытающиеся спрятать свои годы – и те, которые хотят казаться старше, и те, которые наоборот – пытаются казаться молодыми. Тут нужно понять одну единственную, простую вещь – невозможно казаться, возможно только быть – умом и сердцем! – старше. Только душа может омолодить по-настоящему, все остальные методы – лишь выявляют реальные годы, делая нас смешными и жалкими.

Люблю старость.

Хотя лучше и вернее назвать этот возраст не старость, а старшесть. Ведь первое имеет отношение к телу, это увядание только лишь внешнее. Второе же – к душе, и здесь наоборот – её расцвет. Пламенное восхищение вызывают во мне 60-70-80-летние люди, глаза которых продолжают гореть и светиться, которые излучают особенную энергию – целенаправленную, размеренную (отсутствие суеты), разумную, которые не замирают в своём прошлом, а продолжают постигать мир и время. Они действительно знают (тогда как мы только думаем, что знаем). Это люди, перед которыми мысленно склоняешь головы в знак уважения и (да!) преклонения – за их путь, за их такую (вопреки всему) дышащую жизнь. Безумно люблю слушать их воспоминания (давнее моё стремление – узнать не как будет, а как было).

Старость – итог жизни, её венчание.

Мечта: иметь душу – старую (мудрую) в 20 и юную (не утратив старости) – в 80.

Так кто же я – со всей потерей реального времени и любовью к старости? А может, во мне и нет никакого возраста, может я вне возраста?

И возможно, лет через 20-30, все сегодняшние размышления о старости, покажутся мне смешными. Ведь не знаю её, она как платье, в котором себя могу только вообразить, но одеть (ощутить себя в нём) смогу только когда придёт тому время.

Бабушка... Увидеть бы себя в этой роли. Какую буду носить одежду? Длинные будут волосы или как у мальчишки? Какая будет походка? Какой смех? Изменится ли голос, цвет глаз? (У моего отца выцвели совсем к 50 годам). Как буду разговаривать и играть со своими внуками? И ещё, перекрыв всё перечисленное, не вопрос, а просто мысль – буду ли...

Вспомнила замечательную трилогию Ноэль Шатле, которую читала несколько лет назад. Книга о женском перевоплощении, я бы даже сказала – перерождении. Книга – погружение внутрь, зачарованное любование. Все три героини прекрасны. И хочешь быть, и узнаёшь себя в каждой из них. Тогда, прочитав эту книгу, поняла – уже люблю свою старость.

Старость. Старшесть. Сединность. Зачем их прятать? Зачем казаться? Глаза всё равно откроют тайну. Годы – просто счёт. Глаза – возраст. Седина – серебро, награда за жизнь ума и сердца, за пережитый путь.

Это пеплы сокровищ:
Утрат, обид.
Это пеплы, пред коими
В прах – гранит.

Голубь голый и светлый,
Не живущий четой.
Соломоновы пеплы
Над великой тщетой.

Беззакатного времени
Грозный мел.
Значит Бог в мои двери –
Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,
Снам и дням господин,
Как отвесное пламя
Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали,
Годы, в тыл!

Эта седость – победа
Бессмертных сил. *

* стихотворение написано в 1922 году, Цветаевой 30.

После прочтения Сенеки (или размышления кормящей мамы)

2008-02-21T01:21:00.003+02:00

Многое из книги поняла через призму того, что наиболее близко, на чём сосредоточена сейчас. Это не комментарии к цитатам – просто размышления вслух, только лишь одна маленькая сторона, часть того, что отразилось от их многогранности и глубины. Всё сказанное исходит из собственного жизненного опыта и адресовано, прежде всего самой себе.

Если хочешь знать истинную цену человека и понять, каков он, взгляни на него, когда он гол. Пусть сбросит с себя и наследственное достоянье, и почести, и все обманчивые прикрасы фортуны; пусть сбросит саму плоть: смотри на его душу – какова она и велика ли своим или заёмным величием.

Пусть эта цитата послужит эпиграфом ко всему написанному ниже.

А некоторые тогда и начинают жить, когда пора кончать. А если тебе это кажется удивительным, я могу удивить тебя ещё больше: некоторые кончают жить, так и не начав.

Работа – дом, дом – работа. Знакомо? Вот телевизор купили, вот машину, вот дом построили. Когда смотрю, как нагрузив себя мешками, люди бесконечной цепью, друг за другом выходят из магазина, то они начинают мне казаться муравьями, которые так же волочат всё съестное и необходимое в свой муравейник. И так день за днём, неделя за неделей... Копим-покупаем-тащим в дом, копим-покупаем-тащим в дом. Да, тоже нужно, но... – это всё, чем мы довольствуемся, всё, на что тратим жизнь? Тут явно что-то упущено. О чём забыли? – о себе. Преуспев и добившись многого – кто мы без всего этого?

Запали в душу слова Цветаевой:

"Марина, так никто не поступает!"
"А я – кто".

А мы – кто или – некто?

Невозможно сказать в чём смысл жизни, ведь не существует универсального, единого для всех смысла, у каждого он свой. Каждый сам в ответе за себя и свой путь. Но одно можно сказать наверняка – в себя нужно вкладывать, себя нужно реализовывать. И не обязательно стремиться стать кем-то великим и неповторимым, не это цель, тем более, что как бы мы не лезли из кожи вон, время всё на свои места расставит. Цель – найти, увидеть в себе дар, увидев его – развивать. Быть тем, кем должен быть, делать то, что лучше всего получается. И обратное – себя вкладывать в любимое дело. Для чего? – что бы приносить людям настоящую пользу и – быть счастливым. Быть собой в жизни – большое счастье. Но кто-то сознательно играет, кто-то просто живёт, как живётся, кто-то смиряется и опускает руки, считая, что за него решают другие силы. Что бы мы не говорили, другим и себе – мы получаем от жизни то, чего сами хотим, к чему сами стремимся.

И на самом деле, так немного нужно для счастья. Простой, маленький пример: выздоровел ребёнок – закончились бессонные, слёзные ночи, прекратились бесконечные "не хочу", ушёл страх, с которым каждый раз касалась лба, ушла жуть, с которой смотрела на не нормальную детскую апатию. Всё это ушло, и ничего особенного не происходит – он просто играет, он просто ест, он просто хочет что-то, он просто улыбается, он просто бегает под солнцем. Вот это просто – и есть счастье. Но мы не долго будем помнить о том, что такое норма. Мы быстро к ней привыкнем, захотим большего и лучшего, и в погоне за ним – забудем о главном.

То, чего требует природа, доступно и достижимо, потеем мы лишь ради избытка.

Одна из моих любимейших цитат:

... мы изнежились в удовольствиях и все нам кажется тяжелым и трудным. Душу нужно пробудить от сна, встряхнуть её и напомнить ей, что природа отпустила нам очень мало. Никто не рождается богатым. Кто бы ни появился на свет, любой по её велению довольствуется молоком и лоскутом. Так мы начинаем – а потом нам и царства тесны.

Тесны... живём забывшись и это уже нормальное наше состояние... Даже этим минимумом, больше которого действительно не нужно, не способны порадовать того, кто появился на свет. Веление природы? Да мы давно уже забыли о том, что это такое. У нас на это ни времени, ни желания нет. С большим вниманием устраиваем ненужную суету вокруг ребёнка и с удивительной лёгкостью лишаем его единственно необходимого.

Находясь в бесконечной гонке, что оставим после себя? – детей, которых точно так же будет нести по течению, как нас самих. И так поколениями... Врезались в память слова, сказанные одним из ведущих героев фильма "12" – "А что тут думать, ведь всё и так ясно!". Это не просто фраза, это установка, по которой живём. Первопричина многих наших бед.

Мы не думаем, потому что нет на это времени и потому что проще жить по трафарету. Больше того – пытаемся многое притянуть к созданным рамкам, не понимая, когда что-то не вписывается в них. Маленькие, только рождённые человечки, показывают нам, насколько они не готовы к этим правилам, насколько далеко мы ушли от того, что продумано за нас природой. А мы, такие правильные, такие знающие, приучаем их к режиму – столько должен спать, столько должен есть, столько должен прибавить за месяц, грудь даём только строго через три часа... а потом жалуемся – молоко "кончилось", ребёнок не доволен, и паникуем – если он не добрал 100 грамм до нормы, как у всех. Где в природе мы видели подобное обилие правил и норм? Если обезьяна будет кормить своего младенца строго через три часа – у неё тоже молоко кончится, а ребёнок изведётся от плача. Но этого не происходит, потому что она не создаёт сама себе сложности. А у нас это прекрасно получается. Там, где нужно думать – мы говорим "и так всё ясно". Там где всё продумано за нас – мы делаем по-своему и расхлёбываем получившиеся в результате проблемы. Но их не нужно решать, их не нужно создавать. Природа мудра, и она о многом позаботилась, не стоит забывать об этом.

Мы безответственны.

Вычитать и умножать,
Малышей не обижать
– Учат в школе.

Книжки добрые любить,
И воспитанными быть
– Учат в школе.

...

В школе? Нет. Это заблуждение. Не в школе – в семье. В семье. Наши дети – наша ответственность, а мы перекладываем её на других – врачей, учителей... Не осознавая то, что за выбор и решение многих вещей ответственны только мы сами. Конечно, проще безоглядно довериться кому-то, чем додумать самому (потратив время, силы) и взять на себя ответственность за принятое решение. Вот и поступаем как проще и как легче. Ведь когда понимаешь насколько серьёзная и опасная вещь, например, обычная простая прививка – становится страшно от той ответственности, которую берёшь на себя – выбирая, какую именно прививку, какого производства и когда делать. У ответственных, думающих людей всегда есть ответ на вопрос "почему так?" Но таких не много. Большинство людей поступают гораздо проще: делают прививки своим детям, такие, какие всем делают, тогда, когда всем делают, столько, сколько всем делают. И даже мысли не возникает вдуматься, всмотреться, осознать то, что на автомате повторяем глядя на других. А действительно, что тут думать? Так и живём... нет, не живём –

Лишь немногие располагают собой и своим добром по собственному усмотрению, прочие же подобны обломкам в реке: не они плывут, а их несет.

В итоге – "надо будет" превращается в – "надо было". Печально...

Ведь эти люди не живут, а собираются жить и всё и вся откладывают. Сколько бы мы ни старались, жизнь бежит быстрее нас, а если мы ещё медлим, она проносится, словно и не была нашей, и, хотя кончается в последний день, уходит от нас ежедневно.

Сенека – "Нравственные письма к Луцилию"

2008-02-21T01:06:00.002+02:00

Удивительно, насколько актуальной оказалась для меня эта книга. Такой жизненный период сейчас, когда оглядываешься на прожитое, подводишь итоги и решаешь, как жить дальше. Путей много. Но очень непросто увидеть и оценить себя со стороны, разобраться в своих целях, да и не всегда чувствуешь уверенность в правильности выбора. Поэтому книга оказалась не только актуальной, но и необходимой. Насколько она явила жизнь нашу во всей её "красе", настолько показала меня и моё место в ней. Кроме того, дала уверенность и сильнейший толчок к размышлениям.

Знание, данное собственным опытом, несравнимо ценнее надуманного и представляемого. Меня поразил жизненный путь Сенеки, столь сложный и насыщенный, пройденный в тяжёлое и напряжённое время. Всей душой веришь тому, что написано самой жизнью, такой жизнью.

Это моё первое осознанное и добровольное соприкосновение с философскими трудами. Готовилась к сложному. Поэтому поразило то, с какой простотой и ясностью раскрыты мысли – глубочайшие, вневременные. Конечно, и жанр "письмо" (как люблю этот способ общения!) даёт изложению такую особенную свободу и личный характер – читая, забывала о том, что книга в руках, просто слышала голос человека, сидящего рядом.

Дети часто задают простейшие вопросы, на которые бывает очень сложно дать ответ и подтвердить его ярким, запоминающимся примером. В этой книге таких ответов и примеров – целая сокровищница. Насколько легче мне стало объяснять многие "почему?" Маше.

Знаю, что открыв эту книгу спустя годы – найду её столь же актуальной, как и сейчас, но актуальной уже в другом. Да что для меня, каждый читающий – сейчас и потом – сможет найти в ней своё насущное. Это книга на все времена.

В ней не только философские размышления, в ней история, люди, быт. Это удивительно – погрузиться, увидеть и даже услышать жизнь, такую далёкую от нас. "Мастер-класс" для садоводов просто великолепен. Но больше всего меня впечатлила картина звучащего Рима.

И как всегда, ощущение полного провала вокруг прочитанного – море того, о чём не знаю: что это было за общество? как мыслили люди? как жили? В чём не только внешнее, но глубинное, внутреннее отличие римского от греческого? Знаю что-то, но по верхам, а толком, по сути – нет. Как удручает это. Хочется целостную картину, а пока услышала только один голос и то, далеко не во всей его полноте. Читаю сейчас книги по истории – многое проясняется и встаёт на свои места, параллельно просматриваю (получая огромное удовольствие) серию замечательнейших фильмов Би-Би-Си "Древний Рим".

Эта книга не просто оставила след, она теперь живёт во мне. Это зов через тысячи лет. Я закрываю её последнюю страницу и возвращаюсь в жизнь – с верой в душе.

Мои рисунки

2008-01-25T23:40:00.003+02:00

Виноград – первая акварельная проба. Конечно акварельной техники здесь практически нет, но кое-где всё же немного получилось: когда рисовала последние (нижние) виноградины, немного удавалось с помощью воды смешивать краски и делать мягкие переливы цветов. Как это удивительно – рисовать водой!

На моём рисунке только фрагмент, одна деталь из большой картины, которую воплотить так и не удалось. (И не удастся. Потому что терпеть не могу возвращаться к брошенным сюжетам. В голове уже кипит новое, а старое кажется неинтересным и скучным.) Поэтому на первый взгляд он может показаться странным – и цвет, и непонятно откуда взявшиеся блики, и странный чёрный фон. Дело в том, что на самом деле эта гроздь лежит на серебряном блюде, в лужице воды (что очень красиво!). Но ни блюдо, ни вода совершенно не получились. Мало того – безнадёжно испортила лист... Я в таких случаях обычно очень жестоко расправляюсь с подобного рода неудачами – попросту рву рисунок на две части, потом на три, потом на четыре... (с глаз долой, из сердца вон!). Но тут как-то рука не поднялась, жалко стало. Закрасила фон чёрным, оставив всё как есть. И не смотря на провальные неудачи – рисунок этот нравится. Больше того, он мне дорог – как воспоминание о папе.

К сожалению, акварелью больше не рисовала – сложно, нужно очень-очень многому учиться. С пастелью как-то всё проще и понятней. А ещё, для меня сейчас крайне важно то, что от пастели можно оторваться в любой момент (без ущерба для рисунка), а от акварели нет. Высохнет – и переделывать придётся.

Тюльпаны. Всегда рисую с любовью. Но эти цветы рисовала ещё и с беспамятным восторгом – после долгого, в несколько лет, творческого голода, выплеснулось всё накопившееся во мне желание рисовать. Поэтому такая кропотливость и трепетное внимание к деталям. Желание рисовать было настолько сильным, что мне было даже не важно чем я рисую. И сейчас сама удивляюсь – как такой пастелью смогла нарисовать то, что получилось. На данный момент имею несколько коробок с разными мелками, разные резинки, тонкие пастельные карандаши и кучу других разных штук. Тогда – только небольшой набор старой масляной пастели, к тому же прескверной: внутри мелка одного цвета могли находиться крупинки других цветов, и это непоправимо портило рисунок, особенно в светлых его местах. Старые мелки растирать было очень трудно, они просто скатывались под пальцами, и я пользовалась самодельными скрученными бумажками, разной величины и тонкости. Маленькие детали рисовала опилками (по-другому не получалось). А иногда просто накладывала их друг на друга, поэтому некоторые детали объёмные в прямом смысле этого слова и выступают из листа.

Это первый законченный пастельный рисунок. До него были только наброски.

Сухие цветы. О них уже писала, поэтому просто повторюсь.

Люблю их за невероятное перевоплощение и напряжённое состояние. На одном цветке, рядом друг с другом – одни лепестки изгибаются, скручиваются и извиваются в желании продлить себе жизнь, (такая боль..! такая надломленность..!), а другие, тут же, уже опустили в полной безнадёге свои листья. А в каком-то ещё теплиться жизнь. Белизна и розовость (у лилий) превратились в кровавый пурпур и мертвечинный сирене-фиолетовый. Откуда на прежде тёпло-белом полотне листка (а теперь пожелтевшем, как пергамент) проступают зелёные, синие и коричневые нити (высохшие вены)? Вообще, всё это вместе, напоминает застывший дикий предсмертный танец (где статика и движение едины). Мёртвый цветок, который застыл в борьбе за жизнь.

Вдохновилась тогда и увидела всё это в подсолнухах Ван Гога. Не в тех, которые живые и жёлтые стоят в вазе (у него их много), а в тех, которые огромные, уже разродившиеся семенами, на обрубленных стеблях, с пламенными пляшущими лепестками.

Вот первая попытка воплотить увиденное. Что сказать? – полное отсутствие умения рисовать фон и тени. И естественно не хватило листа, чтобы вместить цветки. И ракурс неудачен. Рисовала теми самыми старыми мелками – белый ни за что не хотел ложиться на слой того, что было. Уродство. Смотреть и стыдно, и больно одновременно.

На этом история с масляной пастелью закончилась, сейчас рисую только сухой. Использую Faber Castel и Conte. Conte очень люблю – тонкие крепкие мелки, ими удобно и легко рисовать буквально всё! И можно накладывать столько слоёв, сколько хочешь – верхний всё равно будет самый яркий. (Спасибо Лёшиной маме за такой чудесный подарок). Faber Castel рассыпчатая, она не так хорошо втирается в бумагу и ложится слоями. К тому же, сделала неприятное открытие, разочаровавшее и огорчившее меня – несколько месяцев не трогала коробку с этими мелками, а когда открыла, увидела, что некоторые из них поменяли свой цвет. Не полностью, а только верхний слой. До этого, "превращение" обнаружила на рисунке – пятна цвета топлёного молока превратились в откровенно рыжие. Я была в шоке. Вот с таким сюрпризом оказались карандашики.

Попытка вторая. И хотя тут гораздо меньше (а то и вовсе нет) динамики и движения, в чём-то она гораздо более удачная. (Рисовала Faber Castel и обычными цветными карандашами).

Белка. Это был урок рисования с Машей. Она выбрала фотографию понравившегося ей зверька и мы вместе, каждый на своём листе, принялись рисовать его. Иногда я делала это со спящей Эскариной на руках, поэтому как вышло, так вышло. Моя белка не по сезону упитанная, но реальный её размер маленький (как и у винограда) – в пол обычного альбомного листа.

Eskarina Filia Lucia

2008-01-13T09:25:00.001+02:00

Запала в душу фраза Цветаевской Сонечки: "Как можно дружить с женщиной и не знать сколько зубов у её ребёнка?" И действительно – как? Кому интересно, рассказываю – у Эскарины сейчас шесть зубов, два нижних и четыре верхних.

Справили годик, скромно, в домашней обстановке, но весело. В этот день наша именинница проснулась в 10.00 вместо 7.30-8.00. Была такой милой, такой сладкой...

ах, как не хотелось отрываться от неё к домашним делам..!

Эски праздник почувствовала не меньше нас – беселилась (как любит говорить Натан) и пировала! А как залихватски вытанцовывала – щёки так и тряслись! (Её танцевальные движения: раскачивание, приседание, задирание ног и выписывание кистями рук затейливых кренделей).

Ждёт пирог:

Очень трепетным и волнительным был момент задувания свечки. Участвовали все: и мы с Лешей, и дети – показывали, как нужно дуть. Сила коллективного разума сработала – свеча была задута! (Но, тут конечно и недельная, совместная с папой тренировка на ханукальных свечах не прошла даром). Это событие было встречено взрывом радостных криков, таких бурных (буйных), что Эски даже испугалась поначалу. Но потом поняла, что всё в порядке, тоже обрадовалась и принялась отщипывать кусочки от пирога. А Натан поедал его и прикрикивал: "Эски! С днём рождения! Эски! С днём рождения!"

Пирог – это наша семейная традиция. Готовит его всегда Лёша, по собственному рецепту. Дети конечно помогают. Натан в этот раз "хорошо" помогал: так увлёкся формой для выпекания, что случайно, незаметно для нас, открыл её, пока Лёша перекладывал туда тесто. Хорошо, что вовремя заметили!

Эски учится за один раз – смотрит и сразу же повторяет. Функциональная – использует предметы строго по их назначению. Музыкальная – поёт, играет на всех имеющихся в доме инструментах – губной гармошке, флейте, скрипке, гитаре, пианино. Ещё любит перекладывать одежду в шкафы с места на место. Это наследственное... – у нас вещи кочуют по дому в поисках идеального для них места. В вечных поисках...

Есть в Израиле такая шутка, и в ней не доля, а гораздо больше правды: "Знаете, какое первое слово у израильских детей? – БАМБА" (для тех, кто не знает – Бамба это кукурузные палочки с арахисовой пастой). Эски до такого безобразия ещё не дошла, первое её слово было "МЫМА" (не очень красиво, но всё же приятно). Но как-то занимаясь своими делами, почувствовала, что Эски дёргает меня за штанину, опускаю голову и вижу – стоит мои ребёнок с большущим мешком Бамбы и кивает головой. Кивает – значит просит. Такой способ у неё. Кивает всегда отчаянно, не жалея всех своих недюжинных (!) сил (как будто вопрос жизни и смерти решается) – запрокидывает голову назад, а потом в грудь подбородком бьёт, даже губы хлюпают. Выглядит при этом очень комично, потому что вид у неё совсем не просящий, а скорее соглашающийся – милостиво так, по-королевски, и не съесть, а – отведать. И надо сказать, что отведать чего-нибудь (неважно чего) она всегда не прочь – не было ещё такого, чтобы кто-то ел, а она бы не захотела присоединиться. Хочет, всегда, и всегда шумно даёт об этом знать. Тоже наследственное, но на этот раз не в меня, а в Машу.

Как-то Лёша резал яблочка для Натана, а я с Эски мимо проходила. Эски яблоко увидала и закричала от восторга!: Хи-йа! Но когда поняла, что я вообще-то совсем в другую сторону от яблочка иду, и ей не достанется, завопила своим сильным голосом: "Э! Ээээээ!" (не проносите мимо! без яблока не оставьте!) И головой закивала.

Увидев салфетку, хватает её и принимается вытирать губы или нос. Сморкаться она конечно ещё не умеет, но со стороны это выглядит и звучит очень даже правдоподобно.

Обожает забираться в ящики для игрушек, вообще во всяческие ёмкости, и их размеры (какими бы они ни были) её совершенно не смущают – однажды пыталась залезть в игрушечную печку. Очень негодовала и возмущалась, когда кроме своей пухлой ноги ничего больше впихнуть в неё не удалось.

Одно время бегала по дому с круглой табуреточкой, крутя её как руль. К сожалению, сейчас она этого удовольствия лишена, потому что научилась в одно мгновение забираться на неё (и на все детские стулья, которые сейчас мирно лежат в манеже), а забравшись – раскачиваться со страшной силой. И ведь знает, что нельзя – потому и поворачивается сразу в мою сторону, визжит и смеётся. А может это она надо мной смеётся, над тем, как бросив все дела, перепуганная бегу к ней..?

Последние пару недель ест, сидя на своём стульчике, и это большая радость для меня – ведь это 15 минут, не скажу свободного, по крайней мере спокойного (хотя тоже относительно) времени. И радость для нас всех – так приятно всей нашей, такой уже не маленькой, семьёй за столом собираться!

А до этого Эскарина кушала сидя исключительно на кухонном столе – где много интересного и в другое время недоступного. На стуле ей было невыносимо, нестерпимо скучно, ведь она без дела ни минуты не может! Даже перед тем, как к груди приложиться, обязательно прихватит с собой какую-нибудь вещицу. Однажды дом игрушечный "прихватила" больше себя размером. Было до слёз смешно смотреть как она, не отрывая взгляда от груди, кряхтя тащила его за собой.

Надо сказать, что не только на стуле своём сидеть не любит – она вообще сидеть не любит. Если Эски нужно сидеть – это адские муки, для всех... Какие концерты она в машине устраивает во время наших, по понятным причинам, не долгих и не частых поездок!

Прекрасно ходит. Думаю, что скоро бегать начнёт. И прыгать, потому что попытки уже были.

Строит башню из нескольких кубиков, с большим удовольствием возит машины и сама катается на них, рисует, рассматривает книжки, показывает, если что-то особенно понравилось, кормит пупсиков и мишек, пытается собирать пазлы.

У каждого нашего ребёнка был период, когда уже хотелось быть самостоятельным, но пока ещё не получалось. Между криками "помоги!" и "сама!" ("сам!") я только успевала протянуть руки в помощь и убрать их. Тоже самое начинается у Эскарины: хочет пить, например, а бутылку удержать не может и только попробуй помочь – сразу с криком швыряет её на пол. Вот и вчера полетела... Но умилило то, что пока я вытирала лужу, Эски сама сняла мокрые носки и принесла с полки чистые топки для себя.

Эски вообще по духу солист, никаких видов ансамбля не признаёт и не терпит. Сели как-то вместе за инструмент, Эски обрадовалась и сразу же принялась барабанить двумя руками по клавишам. Мне, в такие минуты, не остаётся ничего другого, как быть участливым наблюдателем. Но в этот раз перед нами оказались ноты Моцарта. Раскрыла – Трио си минор. Руки так и потянулись к клавишам... Не удержалась и заиграла. Эски бросила на меня недовольный взгляд и стряхнула мои руки с клавиатуры... Я опять заиграла. Эски опять стряхнула руки. Я сделала ещё несколько попыток, после которых Эски вновь бросила, на этот раз уже гневный, взгляд, захлопнула ноты и принялась музицировать дальше. С тех пор, играть вместе с ней не решаюсь больше.

Играет и поёт:

Слова: "мама" – произносит строго и по-деловому. Иногда сосредоточенно выдувает из слюней пузыри на этом слове, тогда получается "мооо-ма". Использует его только по делу – когда подкрепиться молочком хочется. "Папа" – мурлычет тонким нежным голоском. Любит ходить по дому и распевать песенку "папа-папа!", шутливо дразня Лёшу. Ещё есть "па-ба" сокращение "папа бай". "Татан" – Натан. "Бати-бати" – ботинки. "Путето" – вот это, когда вертит в руках какую-нибудь вещицу или показывает на что-то. А когда не знает как сказать, но эмоции переполняют, то как первобытный человек: "Э! Эээээ!" Вообще говорит громко, очень многозначительно и важно, если стоит при этом – то чуть присев и подавшись вперёд: "А-бдя-бдя!". Если ни какого ответа на своё высказывание не получает – хорошенько даёт по лицу и с совершенно невинным видом мило продолжает дальше. Глотка у неё мощная, когда кричит – уши закладывает. Ну что тут скажешь – Израильтянка..!

Писала по-английски её имя и сделала опечатку – вместо "n" нажала "h". Получилось Эскариха.

Эту запись, и две предыдущие о Маше и Натане, хочу объединить словами Цветаевой: "Матерям остаются в любовь вещи, разлюбленные сыном".

В моём случае не только сыном. Деточки мои, люблю всё, что вам дорого сейчас, что потом может быть забудете. И счастлива, что почти всегда эти радости с вами могу разделить. (Помню, как первый раз оставив детей с бабушкой, отправились гулять с Лёшей, и как вдруг, увидев трактор, мы безумно обрадовались и одновременно стали показывать его друг другу. Мысленно – всегда рядом, даже если разлука недолгая). Рада, что многие мелочи, столь дорогие сердцу, благодаря этим записям никогда не забудутся. Не сомневаюсь, что повзрослев и изменившись, вы с большим удовольствием будете читать их.

Ирония судьбы. Продолжение

2008-01-01T11:24:00.000+02:00

Фильм – забавная милая безделушка, подобная тем, о которых забываешь, стоит только отвести взгляд. Но что-то мешает вот так просто взять и забыть. Что же? То, что это не просто фильм, а продолжение. Продолжение фильма, ставшего традицией (уже больше чем тридцатилетней!). Но вышла пародия на продолжение, классика в современной обработке (чего в природе не существует).

И не это горько. А то, что получившаяся пародия – есть наша сегодняшняя правда: поверхностная, нелепая, из ничего в никуда – жизнь в которой жизни нет, сплошная суета.

...некоторые тогда и начинают жить, когда пора кончать. А если тебе это кажется удивительным, я могу удивить тебя еще больше: некоторые кончают жить, так и не начав.

Последняя фраза точно про нас, хотя ей уже несколько тысячелетий от роду (цитата из письма Сенеки). Да, не то продолжение. Но другого быть и не могло, потому что другое мы дать не могли. Не стоит возмущаться и ругать фильм, стоит вдуматься и всмотреться – в нём отражение нашей жизни, нас самих.

Многое в фильме символично. На примитивном, общедоступном уровне. Но один момент запал в душу, для меня он более значителен и символичен чем остальные: Ираклий дарит ребёнку свой телефон. Это ужасно. Ведь его разбить было нужно, а не ребёнку – с верой в Деда Мороза – вручить. Чего нам ожидать от подрастающего поколения?

В том фильме были характеры, в этом их нет. В поступках тех героев была логика, а здесь её вообще нет – ни в чём: ни в сюжете, который за уши притянут, ни в действиях героев, ни в их словах. Неужели так важно было именно в тот момент мчаться за кольцом? Или на крышу лезть? Столько драматизма из ничего.

А там, где пытались сказать о вечном – вышло пафосно и неестественно. Эти фрагменты (монолог Евгения в лифте, например) просто вываливаются из картины. Да и не веришь им, ведь на словах одно, а на деле: жизни мимо, врозь – разве это счастье?

Очень резанули слова Надежды-младшей, брошенные в момент выбора "принца" – "мне всё равно". Как всё равно?! Как из этого "всё равно" могла потом вырасти финальная фраза фильма?

Верю в случайность. Но не хочу верить в такую продуманность – заведомо обманную, холодную, притворскую. С чего началось? – с обмана. Чем закончится? – обманом. Сами себя обманывают. А между обманами – суета. Не понимаю, когда тут можно успеть влюбиться, если даже наедине герои фильма практически не были. Где то совместное одиночество, из которого чувство рождается? В этом не то что логики – реальности (жизни, которой веришь) – нет. Герои этого фильма – не сомневаюсь – расстанутся. Но не герои первого. Ведь всё о чём выше сказано – мелочи. Это можно просто не принимать всерьёз. Самое обидное, горькое, не понимаемое и не принимаемое это то, как обошлись со всей историей любви, с её исходом, таким разрывом – поставив под сомнение весь первый фильм, всю его суть.

К. Эрнст:

Последние несколько лет одной из наших задач стало возвращение россиян в кинозалы.

Чем возвращаете? Чем этот фильм, по большому счёту, лучше американского? О каких ценностях он говорит?

Не потому что мы собираемся увеличить число зрителей картины, просто чтобы большинство россиян сходили. Для многих мотивом пойти в кино является продолжение фильма ...

Вот и получилось продолжение ради продолжения.

Мы решили потеснить американцев. Вернуть соотечественникам такое удовольствие, как кино.

Да уж, потеснили...

Это просто история про другое. Я увидел жуткое качество, синюшные лица... То, что вы скачаете из интернета, отношения к фильму не имеет.

В кинотеатрах мы поставили машинки, которые создают запах.

Вы качайте всё, что хотите. Но это совершенно не тот фильм. В этом фильме много нюансов помимо звука, света, цвета... не обворовывайте себя. Если вы пойдёте в кино, вы поймёте, что я не рекламировал фильм, не обманывал вас, просто кино делается для кино. Все остальные способы использования ущербны. Надо есть свежую и здоровую пищу ...

Согласна. Я за то, чтобы слушать живую музыку в концертном зале, за то, чтобы смотреть фильмы в кинотеатре. Понимаю насколько эти вещи (по многим параметрам) несопоставимые – звучание живой скрипки, например, и пусть даже самая качественная её запись. Но в данном, конкретном случае – чем "обворовывать"? Спецэффектами и прочей бутафорией? Они не спасут, потому что, даже насладившись запахами, объёмным звуком, сочностью цвета – мнение осталось бы таким же. А что, наслаждаясь старыми чёрно-белыми фильмами, мы тоже себя обворовываем? От Яковлева – дрожь по телу в любом его проявлении – и в чёрно-белом и в цветном. И ни запах, ни цвет лица тут никакого значения не имеют. Не это мы помним и любим, не это вызывает восхищение и трепет. Важна суть, а если её нет, то ни к чему и весь этот карнавал.

Фильм с такой нелепой печатью времени: "увековечили" Путина. А реклама... Ругать можно только за подобные цели:

Мы находились с "Билайном" в спонсорских отношениях. Мы предложили войти некоей суммой денег в производство фильма. И они, посмотрев сценарий, согласились. Что касается майонеза "Кальве" – да, это действительно распространенный майонез. Многие люди, заправляя новогодний оливье, пользуются этим майонезом. В мире существует большое количество брендов. Можно стыдливо прятать, чтобы нельзя было прочитать, что это за товар. Но мы сделали это открыто. Кроме этого, если в России кино не будет делаться на реальный экономической основе, никакого нового русского кино не будет.

Геройский поступок. Но это не "открыто". И даже не откровенно... Это кричаще бесстыдно, до полного безобразия. Так неумело, так напичкать фильм рекламой. Закрадывается вопрос – люди какой профессии снимали это кино? И смешно, и грустно, и гнусно... Попытка возродить доброе старое русское кино явно не удалась. А в общем – что хотели, то и получили. Да здравствует новое русское кино!

Nathan Wolf Filius Amatus

2007-12-25T18:10:00.000+02:00

Натан очень повзрослел, подрос.

Вот так пел песенку год назад:

Я гениальный сыщик,
Мне помощь не нужна!
Найду я даже муху
На теле у слона.

Как лев сражаюсь в драке,
Кружусь я как пчела,
А нюх как у собаки,
А глаз, как у орла.

Неужели – он? Сейчас и разговаривает совсем по-другому.

Любимые игры-занятия: компьютер, морской бой, шахматы, музыка и чтение.

На компьютере сам играет в логические игры и машинки (обычные, космические, даже жукодромные имеются). А вместе с Лёшей строят больницу и город (начинается всё с выбора ландшафта и заканчивается построением сети авто и железных дорог, магазинов, заводов, домов и так далее). Иногда эта игра ограничивается воздвижением вулканов, со всеми вытекающими последствиями. Фаворит сезона – Супаплекс. Но с одной игрой – "Преисторик" – произошла печальная (для Натана) история, потому что, после того как она выключалась, ребёнок превращался в настоящий огнедышащий вулкан – красный, злой, "овиженный" и опасный – надолго и не на шутку. В одно прекрасное утро, по моей настойчивой просьбе, злосчастную игру "сотрали" с лица компьютера, а Натану было сказано, что сейчас он в неё играть не может, потому что злится – а игра ведь для того чтобы радоваться. Но он обязательно сможет играть – потом, когда подрастёт и злиться не будет. Проглотил и смирился только в надежде на будущее.

(Эскарина, как видите, мимо не проходит и принимает активное участие: очень выразительно и громко (иначе она не умеет) подсказывает куда ехать и одновременно пытается утащить со стола мышку).

Шахматы. Играет отлично. Учитель – Лёша. На первом занятии в клубе Натан обыграл второклассника. Стиль игры агрессивный, от бесконечных нападений опомниться даже не успеваешь. Сейчас тренируются играть вслепую.

Музыка. Очень много времени проводит за инструментом (который, к слову сказать, практически не стоит в одиночестве) – то слушает записанную там музыку, то сам играет, то сочиняет. А недавно мы наблюдали следующую картину: Натан, раскрыв ноты и включив этюд Шопена cis- moll, принялся манерно ударять по клавишам и переворачивать страницы. Мы, ходившие мимо него по своим делам, от изумления просто застыли на месте, раскрыв рты. Потом и хохотали, конечно, и радовались такому бурному артистичному порыву.

Даю пример музыкальности: Лёша играет на пианино отрывок из своего Реквиема. Натан, ранее эту музыку никогда не слышавший и вообще не знающий что такое Реквием, подходит к Лёше и спрашивает: "Папа, а кто умер?"

(Натану на фотографии чуть больше года).

Даю пример нежности и заботы: Эски среди ночи проснулась и плачет. Натан, не открывая глаз, но, приподнимаясь на кровати, показывает рукой: "Мамочка, возьми памперс вот здесь".

Ещё полюбил танцевать. Такого откровенного проявления чувств за ним раньше не наблюдалось.

Утро у Натана бывает двух видов: выспанное и невыспанное (среднего не дано). Первое начинается с неземной нежности и шуток. Второе – с грозных взглядов, капризов по каждому поводу и криков: "Не смотрите на меня!" (потому что сам себе в такие моменты ужасно не нравится). И действительно – лучше не смотреть, что у Маши, например, по простоте своей народной, не всегда получается. Не смотреть туда, куда нельзя и понимающе промолчать – не в её стиле. Поэтому достаётся ей больше всех. А меня на долго не хватает, есть определённый временной предел терпения, перейдя за который я просто взрываюсь. Приходит Лёша. У него никакого предела нет – терпение безгранично и огнебезопасно.Утро дождливое, но доброе:

У Натана увеличены гланды. Ужасно хрюкает во сне, а порой и вообще перестаёт дышать на несколько секунд. Лечим. Вернее Лёша лечит. Ждём гомеопатию из Америки – последняя надежда не делать операцию.

Пол года как перестал спать днём. Но иногда засыпает всё же и отсыпается тогда за все прежние усталости и недовыспанности. Так было и в этот раз – проспал часа четыре, не меньше. Но проснулся почему-то всё равно недовольный, и сразу за стол: "Мама, кушать хочу!" Как всегда долго выбирали обед и спорили. Когда поняла, что переубеждать бесполезно – отправилась за требуемыми хлопьями. Готово. Теперь ложка нужна. Приношу обычную, которой он всегда кушает. И вдруг Натан заявляет: "Нет. Этой есть не буду. Она маленькая!" (Радуюсь первой промелькнувшей в голове мысли – так подрос во сне, что и привычная ложка маленькой показалась!) Достала детскую суповую. Оказалась большой. А дальше – поехало! Принесла ему совсем маленькую, серебряную – Эскаринину. Тоже не подошла. Принесла Эскаринину цветную, чуть побольше – опять не тот размер. В общем, выложила перед ним все виды ложек, которые только есть в нашем доме, включая и огромные салатные, и десертные на длинной ножке, и даже ложку для мороженного. Ни одна не подошла. И тут, вздохнув, с грустью говорит: "Золотая мне нужна, мама!" Эх, такой-то у нас как раз не оказалось... Договорились, что купим в самое ближайшее время. А пока пришлось вернуться к тому, что было разложено в длинный ряд на столе. Рассматривал-высматривал, примерял-подбирал и выбрал – ту, которую предложила ему саму первую – его любимую, обычную. С каким удовольствием он кушал ею. Радовался – как будто потерял то, самое дорогое, а потом нашёл!

Кустыня – пустыня.

"Хочу остаться таким как сейчас – навсегда! Не хочу расти!" – наш Питер Пен.

"Какая хулва вкусная!"

"Натан, будешь чай ромашковый?" "Да, буду чай из Ромашково!"

"Мама пончик! Мама пончик!" – это он не обзывает, это он пончик просит у меня (проговаривая именно так – без паузы между слов).

Когда хочет показать что-то: "Мама! Смотри на меня долго!"

"Мама, ты меня овидела..."

"Какая синика вкусная..! " (голубика)

"Папочка, давай читать "Приключения Карика и Валика!"

Я, со своей болезнью чтения, извожусь от Машиного полного равнодушия к этому. Но в какой-то момент стала находить в разных местах дома кучки детских книг. Оказалось – читает Натан..! Моей радости не было предела! А Маша... – ну что ж... пусть танцует тогда. Когда рассказала об этом Лёше – он вспомнил Стрекозу из басни Крылова. А я – слова Марии Александровны Мэйн (матери Цветаевой), точнее не сами слова, а схожесть ощущения: "Когда вместо желанного, предрешенного, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: "По крайней мере, будет музыкантша".Когда шли на первое занятие в спортивный клуб, наученная опытом, настроила себя на то, что он во-первых не захочет оставаться там один, а во-вторых – будет делать только то, что его душе угодно, остальное полностью игнорируя. Ошиблась во всём: он с огромным удовольствием занимается, прекрасно выполняет все задания и во время урока даже не вспоминает обо мне. После одного из уроков Дора (учительница, к слову скажу – изумительная просто!) подошла ко мне и сказала, что Натан занимается с любовью.

Вот такой вулканчик нарисовал Натан. Любит их с прежней, неугасаемой силой.

Maria Filia Prima

2007-12-23T00:58:00.001+02:00

Как она похорошела..! Вся вытянулась, вся стала утончённо-удлинённая. Издалека видно – балерина идёт. Лёша возит её заниматься уже четвёртый год. Всегда сам. Был на прошлой неделе открытый урок. Была Маша – лучше, и своим отношением взрослее всех (может и всегда будет!). В конце урока раздавали конфеты. Ужасные конфеты, которые портят зубы, которые мы детям никогда не покупаем. Как меня это возмущает! В школе то же самое – как праздник или День Рождения у кого-нибудь – конфеты раздают. Или ещё хуже – Артики (фруктовый лёд подозрительно-неестественного для фруктов цвета). Маша в школе ни то, ни другое не берёт, не взяла и в этот раз. Самостоятельная сознательность в свою пользу! – то, чему мы учим наших детей: сделать себе хорошо не для родителей, а для самих себя. Ах! Как дают силы и радуют такие поступки. Лёша, естественно, после такого урока не мог не отправиться за подарками. Но на этом история не кончается – при входе в магазин (поняв, куда и зачем они приехали), первое, что сказала Маша, было: "Папа, надо и Натану подарок купить, а то он грустить будет".

Как она любит Эски..! Тренирует её умилительно-пухлые ножки: point-flex! point-flex! Сегодня кормила кашей – Эски съела целую чашку, а как рот раскрывала! Потом спать её укладывала. Всё было хорошо до тех пор, пока Маша не стала собственноручно менять ей памперс... В общем, пришлось ей объяснить: сначала смотрят что внутри, и только потом уж снимают. А постельное бельё мы поменяли. И всю одежду Эски. И пол отмыли.

А однажды попросила Машу присмотреть за Эски. Вот что обнаружила в шкафу после игр с её "присмотром".

Дорогие бабушки и дедушки! Не оставляйте в нашем доме своих вещей! Мы даже и предположить не можем, в каких целях они будут использоваться.

Какой она стала взрослой и самостоятельной! Бужу её в 7 утра, закрываю глаза и сплю дальше. Ребёнок сам завтракает, одевается и идёт в школу. Ещё получила ключ от квартиры (как люблю этот тихий, шуршащий звук открывающейся двери в два часа дня!).

На каждую прогулку просит взять с собой велосипед. А с недавнего времени (с момента начала занятий баскетболом в спортивном клубе) и мяч свой не забывает. Уже получается забрасывать в корзину!

Вижу её мало, меньше всех: школа-уроки-балет, школа-уроки-балет... А между этим ещё уборка комнаты, стола и шкафа, которые она умудряется привести в полный беспорядок за считанные минуты. Да что – минуты... Отчаянно и пока безуспешно сражаюсь за чистоту в доме. Машино пред- и подстолье в детской комнате – вечное царство умопомрачительного, невообразимого хаоса.

Очень огорчает ситуация с рисованием. Сейчас она рисует гораздо, гораздо хуже, чем в свои четыре года. Переживаю, что не получается заниматься с ней. Кроме того, не понимаю – зачем дети рисуют в школе (и в клубе, и везде, наверное) масляной пастелью? В чём её смысл, если ребёнок приносит домой с урока не рисунки, а грязные листы, сплошную грязь, на которых комками и сгустками собирается "растушёванная" пастель? Для неё ведь нужна специальная бумага, а потом, прорисовка тонких линий и маленьких деталей требует особого мастерства и терпения, которых у детей данного возраста нет. Почему не использовать смешанные материалы: что-то карандашами, что-то фломастерами, а что-то (например, большие вещи) закрашивать пастелью? Тогда получалось бы здорово. А как выглядят её пальцы после таких занятий! Зрелище не для слабонервных.

"Маша, зачем ты взяла этот мяч? Ты же знаешь, это Лялин".
"Но он здесь лежал и никто к нему даже не стремился".

Занимается музыкой с Лёшей. На этот раз всё серьёзно, без измен и лени. Потому что сама пришла. Лёша не хотел спонтанных редких занятий – хотел серьёзного подхода к серьёзному делу. Добился: создал все условия и дождался (подчеркиваю: дождался, потому что никогда – ни силой, ни угрозами, ни подкупами!) того, что ребёнок сам попросил.

Письмо в тетрадь

2007-12-18T19:04:00.000+02:00

– это со-кровенное, ставшее от-кровенным, нагим, без игры. Письма в тетрадь несравнимо откровенней и правдивей писем в конверт. В них – не лгут. В них себя узнают. Письмо в тетрадь, это письмо в себя. Жизненно важная необходимость – "Не могу не записывать. Важно, чтобы вещь была осознанна, произнесена внутри". Для меня не только в этом смысл. Не могу не записывать, потому что не могу говорить. Я вслух звучу почти всегда фальшиво, сбивчиво как-то, жалко. (Так и со слухом музыкальным – внутри слышу чисто, а как петь начинаю – съезжаю всё время, причём в совершенно неожиданную сторону). Такая фальшь самой себе противна, режет по сердцу (и по уху). Ещё смысл – сохранить, сберечь нетронутым. Рассказать для меня – как расплескать: расплескать своё чувство по чужим сердцам. Сделать его обыденно-звучащим, между повседневных дел привычными словами произнеся – принизить. И, наконец, это признание, осознание, молчаливое звучание того пожара, который внутри бушует.

Марина! Я Вами – почти в каждом письме, почти в каждом стихе – обжигаюсь, нестерпимо, необратимо больно. И я тоже – не дую. Пусть горит. Пусть болит.

Неустанно читаю – и записываю, помечаю – и запоминаю. Но понимаю всю тщетность моих хотений и стараний. Не осилить, не впитать, не объять, не вместить в себя всю Вашу оглушающую, пугающую, обезоруживающую безмерность.

Марина! Вы – отрыв. От всего лживого, земного, от всех моих ранее необходимых людей и жизней. Сейчас они мне глубоко равнодушны. Почти все.

Марина! Так нелегко произносить "люблю" по отношению к Вам. (И никогда – "обожаю". Обожать можно конфеты, или запах, или что-то в этом роде. Но Стихи? Вас? – пошлость и пустозвоние непонимающих). А ещё: это ведь всё равно так мало! Ваше – это любовь за пределами любви. Запределье любви, когда души сливаются. А ещё: просто не смею говорить сейчас эти слова. Ведь как хорошо, как не страшно сейчас Вас любить. Нам – сытым, одетым, обутым, под мирным небом живущим. А тогда – смогли бы? А не просто любить – смогли бы? Что Вам сейчас жест моей распластанной души? Надо тогда Вас любить: живую – живой.

И всё же... Закрыв глаза, крик души: Марина! Люблю Вас всей болью, которой живу, на которую только способна!

Сама удивляюсь, но это явно видно, у меня глаза от чувств к вам – зеленеют. Зацвели (так река покрывается ряской в весенний период цветения).

Душа оголена, вся наизнанку, всем живым мясом наружу – пьёт Вашу боль, Вашу любовь. Сейчас к людям не хочу (такие раны напоказ?). Так милы сердцу сейчас и тучи, и холод, и сумрачность комнат. Сесть бы у окна и застыть. Глядеть на тёмное серое небо, на летящие тучи (что им, в своих высотах и скоростях, до нашей бренности?). Слушать дождь. Думать о Вас.

Марина! Стоять в Вашей бесконечной, бездонной, "всепоглощающей и всеотталкивающей" реке – верная погибель (или уж тогда не заходить выше щиколотки! – обожать). Я устала. Как многие, как почти все. Но к берегу не хочу. Я больше не плыву и себя больше не чувствую, сама себе стала не важнá. Я Вами "захлебнулась". Меня вне Вас больше нет. Только поэтому я теперь так спокойна. Дрожь во всём теле унялась, смирилась с победой воды – Вас. Обессилев, раскинув руки, медленно падаю на дно Вашей души. Жизнь, "в отбросах дней, дел, дрязг" где-то там, далеко, глухо и блёкло. За гранью воды, стены, меня. И, совсем другое: я жива, и я живу. Только не та, что была раньше. Из Вашего сердца прежней не вынырнешь. Вы пробудили то, что рделось внутри – затоптанное, попранное мной же. Я себя больше не боюсь и не стыжусь.

Меня нет в этой жизни (полная атрофия). Живу рядом с Вами: в той Москве, в то время. Во мне безумная тяга и необходимость проживать с Вами дни – в Ваших буднях, в Ваших мыслях, в Ваших чувствах. Не чувствую границ – реальность – я? Или реальность – Вы? Но всё равно – так щемит сердце от невозможности зримой, ощутимой близости...

Марина! "Буду думать о вас сначала с открытыми глазами, а потом с закрытыми". Вы научили меня ценить свои сны. Теперь их жду. И нет былой жалости о том, что это не явь. Я в своих снах так же была, как здесь. Какая разница – там или здесь? Сон – это необузданная мысль, это наша память. Тех, которые обходятся в жизни без этого, не думают и не помнят – сны обходят стороной. Таких мне искренне жаль. Сами себя обделяют. Марина, Вы мне ещё не снились. До Вас в своём сне нужно ещё дорасти. Вас в своём сне нужно заслужить – мыслью, чувством, временем, знанием. "Все разрозненности сводит сон. Уснём. Авось увидимся во сне". Я жду. Я знаю – встреча будет.

При пожаре звоните 01

2007-11-20T22:43:00.000+02:00

В моей жизни было два пожара. Один в нашей квартире, другой в соседней. Горел дом, в 1936 году построенный, в –дцатом рухнувший и восстановленный заново. И как восстановленный! – фасад остался каменным, несущие стены тоже (что в общем-то естественно), всё остальное стало деревянным. Захотел соседу пару слов сказать, нет ничего проще – по стенке постучал и даже голоса повышать не нужно. Реалити-шоу. Для слепых. Потому что ничего не видно, но слышно – всё. Жаль только вынужденно-круглосуточное, выключить ведь невозможно, а как хотелось порой! Бело-коричневые окна над "Кроной" – когда-то были нашими.

Но этот дом отдельная история.

Накануне пожара поменяли автоматы, потому что старые, судя по их виду, были времён давней реставрации дома. И вот, среди бела дня – противное "цык", эхом по всему дому. А за ним внезапная оглушающая тишина. В страхе (потому что знала и ожидала может быть, чего и где бояться), одновременно молниеносно и тягуче медленно, взгляд летит через весь длинный коридор, к потолку у входной двери. Взгляд ловит вспышку. Огню благодать – одной искры хватило, чтобы пир себе устроить! Первым делом вытащила в подъезд Машу и кошку. Маша на подъезд согласилась, а Бажена – естественно – нет. По этой причине (и за отсутствием времени на поиски корзинки), пришлось взять её на роль болтающегося под мышкой пожарника. Вместе бросились тушить огонь. Это было не легко, потому что горело высоко, под потолком. Потому что голова от страха и суеты не работала. Знала только, что надо торопиться. Бегу на кухню, хватаю первую попавшуюся на глаза кружку и! – понеслось: сначала скачу в ванну за водой, потом на стул, потом на печку и только после плещу в огонь. Моя кружка воды была жалкой и смешной... Он только шипел и жрал – дальше и больше. Пока приносила очередную одну порцию, сгореть успевало уже на несколько. Поняла, что если ещё немного затяну, пылать будет не только коридор... Выбежала в подъезд. Теперь, всё так же с Баженой под мышкой, скачу по ступенькам – этажом выше, этажом ниже. Ору не своим голосом, зову на помощь. Но добрые соседи дружно притворились, что их нет дома. Помог человек с улицы (сам пришёл – услышал). Я таскала воду, он тушил. Вдвоём справились быстро. Пожарные приехали уже после, к лужам.

Маша держалась по-геройски. Не просто не испугалась (чего я больше всего ожидала), а меня поддерживала! – "Мамочка, не бойся! Я с тобой!" Это было лучшее, что она, двухлетний тогда ребёнок, могла сказать и сделать в данной ситуации. Спасибо, тебе, солнышко!

Наш пожар закончился двухдневным, полным отсутствием электричества. Ужинали и читали сказки на ночь при свечах. И никакого налёта романтики, а только страх – жуткий – опрокинуть свечи... На дворе осень, отопление ещё не включили – в квартире темно, сыро, холодно, страшно и уныло. И этот запах промокшей гари... Но страшнее всего было после случившегося включать электричество. А вдруг опять? Так до сих пор и боюсь, когда автоматы выбивает. Сразу принюхиваться начинаю.

Страх и паника. Страх – быть пойманной огнём, который рвётся всё сожрать и проглотить, который множится с ужасающей неожиданностью и скоростью. Страх огня, за которым – чернота. Страх стать чернотой.

Это трудное время пережили с Машей вдвоём. Лёша был в Израиле, родители во Владимире.

Наш пожар – остался горьким опытом мне. Соседский – чёрной дырой вместо окна (ещё черней и страшней казавшейся на фоне заснеженных, ослепляюще-белых деревьев и крыш) и потопом в три этажа. Нам повезло, потому что жили не под, а рядом. Поэтому вещи плавали только в коридоре. А у соседки (той, которая под) – по всей квартире, вся квартира поплыла, превратилась в мрачное водяное царство.

Наш – был осенним днём, соседский – ночью – зимней, морозной. Помню пронизывающий колючий ветер, темноту в блеске сирен, повсюду дым и крики, лестницу у распахнутого окна и пожарника, тянущего руки в помощь... Нет. Идём через задымленный подъезд. В холод. В ночь.

Помню синие от ударов и красные от крови кулаки нашей соседки, лупившей виновницу пожара. Одна била – за загубленный ремонт и затопленную квартиру. Другая подставляла грудь под удары с хрипами "Бей!" – за потерянного сына... Глаз последней не помню – боялась свои поднять, к тем, безумным...

Оставаться в ту ночь в квартире не решились. Точнее – я не решилась и никому не разрешила. Потому что один пожар уже был – в этом же старом дряблом доме, в нашей квартире. Потому что страх огня сменился страхом (и уверенностью) обвала прогоревших и промокших деревянных стен. Потому что не доверяю никому и ничему, а только безопасности открытого пространства.

Наш пожар – закончился обгорелыми книгами, соседский – трагедией. Причина нашего – короткое замыкание. Соседского – вино. Банально и просто. Обыденно. Сколько домов в Москве (и не только) погорело до, и погорит после наших историй..? И всё по тем же причинам. Печально. Горько. Безнадёжно.

"Куда уходит детство..."

2007-11-12T23:55:00.000+02:00

Вдруг, неожиданно, вернулись люди из давно ушедшей и забытой жизни. Прошлое, казавшееся таким далёким и невозвратным, затёртое годами настоящей жизни – оказалось так близко. Прошлое, оставленное там, в зелёных болотистых краях, дремавшее под толстым слоем многолетней пыли – проснулось, ожило, всколыхнув море чувств и воспоминаний. Как будто проделав долгий путь – оглянулась, а пейзаж, который должен был смениться многими другими и остаться далеко позади, чудом оказался прямо за спиной.

Образы этих людей застыли, замерли в памяти такими, какими знала их тогда. (Уснули, как в заколдованном королевстве спящей красавицы.) А потом – прыжок длиною в 15 лет (ещё одну такую жизнь!) и в одно мгновенье мы – мальчишки и девчонки, пионеры, октябрята, двоечники и отличники, со всеми нашими казаками-разбойниками, классиками, "резиночками", бантами и гольфами – обернулись тридцатилетними матерями и жёнами, мужьями и отцами. А те, кто был старше нас на поколение – почти стариками...

Как это состыковать? Только головою. Потому что, не видя путь постепенного перевоплощения (роста), его можно только понять. Тогда почему такие понятные вещи кажутся такими удивительными? Ведь то, что время не стоит на месте это ясно. Голове ясно. Сердцу – удивительно. Особенно когда так – врозь, спустя много лет.

Но это ощущение возврата и восторга не будет долгим. Сейчас эмоции на пике, потому что прошлое с настоящим столкнулось, выталкивая из глубин памяти, на её поверхность целые пласты прошлой жизни, неожиданно подробные и яркие! Вот и резонирует от тряски. Постепенно всё устаканится и станет обыденным. Как и было раньше.

Произойдёт ли разрыв не-приятия и не-понятия? Повзрослев и изменившись, сможем ли вновь дружить? А вдруг наоборот – повзрослев и поумнев (каждый по-своему) поймём, что говорим уже на разных языках? Разойдёмся ли опять, каждый своей дорогой, изредка отправляя по почте друг другу формально-любопытное "привет, как дела"? Такое ощущение, что стою в реке. Потоки воды приносят и уносят людей. Год за годом идут, люди появляются и исчезают, иногда оставляя след, иногда нет. Иногда, сделав круг, они опять возвращаются. Ничего делать не нужно. (Время само фильтрует.) Просто продолжать стоять, принимая тех, кого не смоет волной, которым нужна, и которые нужны. Таких – что считать? – единицы из всего водоворота. Таких – как разглядеть? – иногда на это годы уходят.

Вот обрывки того, что вспомнилось.

Долгожданная собака – Риф. Первенец в нашей семье, с роскошной родословной и неукротимым нравом. Отец очень гордился и любил его! – в 4 месяца уже на охоту вместе ходили. А я, как сейчас, помню этот щенячий запах молока. Так вкусно пахнут только дети! С Рифом любила уходить на долгие прогулки к реке. Однажды он прыгнул в болото, полностью затянутое ряской, и от того казавшееся зелёной поляной. Перепугались оба: он – от неожиданности, я – от мысли, что захлебнётся, ведь под воду с головой ушёл. Ещё помню как яро Риф ненавидел моё школьное платье, потому что знал, что одев его – уйду. Платье с вешалки – в руки, Риф, с любого угла квартиры – к двери. Не пускает. Сколько раз я опаздывала из-за него. Сколько раз, спускаясь по лестнице, слышала жалобный отрывистый вой.

Любимый попугай. Димка. Удивительно ласковый и ручной. Говорящий. Из старой облезлой табуретки и цветных платков я смастерила цирк для него. Дима умел выходить и кланяться. Дальше дело почему-то не пошло, хотя тренировать его было очень просто – он был страшный обжора.

Рифа не стало через пол года, Димы через пару лет. Потом была ещё собака, и был ещё попугай. Тщетная попытка замены. Вышло с точностью наоборот – полная противоположность характеров, при полной схожести имён и внешностей.

Сейчас в нашей семье живут вкусно пахнущие любители хорошенько поесть, некоторые из них совершенно неукротимого характера.

Из-за своей нездоровой застенчивости так и не решилась даже прикоснуться к Карлсону. А жаль, было бы о чём вспомнить!

Как сейчас помню цвет и фактуру этого платья – ярко красное из плотной (это наверное она мне тогда такой казалась!) ткани с длинными рядами тонких выпуклых полосок.

Столько ночей в году одинаково тёмных, тихих. И только одна шумная и светлая, праздник-ночь, в которую не спят. За эту особенность – ночную, и любила её. (Хотя есть ещё одна похожая, Рождественская, но она для религиозных, а я в бога не верю.) Толпы радостных людей на улице... – было в моей жизни пару новогодних ночей, когда на веселье одиноко смотрела из окна своей квартиры. Праздник по ту сторону стекла. По ту сторону стен. Такое ощущение одиночества fortissimo, полной оторванности от всех, и какой-то своей неполноценности (почему никто не позвал с собой?). Наверное, поэтому с годами новогоднее чувство радости и веселья постепенно сошло на нет. И даже за его пределы – именно в эту ночь так грустно и одиноко, как ни в какую другую. Наверное, поэтому Новый Год не люблю больше, только его ожидание. Но, есть один волшебный фрукт. Каждый раз, раскрывая его, с брызгами сока и запаха улетаю назад, во времена моего детства. Это так легко: закрыть глаза, и глубоко вдохнув его аромат, увидеть ту сказочную ночь, ощутить тепло, уют комнаты в мягком мерцании огней и блеске ёлочных игрушек. Вспомнить, как утром, едва раскрыв глаза, вскакивала с кровати и бежала в комнату, где стояла ёлка. Какой жалкой и худой она казалась в просвечивающем её насквозь утреннем свете... Коленями и ладонями нетерпеливо шлёпаю по осыпавшимся иголкам, потом обратно. И вот, стою счастливая – с иголками в волосах и мешками в руках. Раскрываю мешки, внутри – конфеты, плитки шоколада, подарки и... – мандарины!

Ушёл Новый Год моего детства. Не вернуть. Ушло и безмятежное, каникульное лето. Лето того периода, "когда деревья были большими", когда целые дни проводила под их зелёными сводами. Лето, всегда бывшее жарким и солнечным. А может, по детской беззаботности, и холода не чувствовала? Что детям даже мороз? – зимой тоже жарко было: снежки, санки, снежные бабы, коньки. Домой с улицы раскрасневшаяся и взмокшая приходила.

Но вернусь к размерам, и скажу, что не только деревья казались огромными – всё вокруг было большим. Только чтобы это понять, нужно было уехать и подрасти – в другом месте. Это со мной и произошло: вернулась домой после долгого отсутствия и квартиру свою не узнала! Ходила по комнатам, трогала мебель, стены, вещи и не могла поверить глазам – всё "стало" маленьким! Сейчас, иногда пытаюсь представить, каким видят мир мои дети, для этого, увеличиваю предметы в своём воображении в несколько раз.

Не могу закончить писать, хотя давно пора уже... Прошлое не отпускает. Воспоминаний – бесконечная череда, бездна. И чем глубже туда ныряешь, тем сильнее чувствуешь его дыхание (яснее лица, острее чувства). И как приятен этот – пусть только в пределах (в пределы) собственного "я", разворот: головы – назад, времени – вспять. Этот воображаемый полёт в существующую быль.

Фоторассказ

2007-10-19T01:02:00.001+02:00

На прогулке в парке

Маша позирует.

Любительница лазить по деревьям. Натана учит. Скоро ещё кое-кто присоединится!

А это моя мама и два шалуна в коляске. Пока помещаются ещё...

Октябрь месяц. Пора собирать урожай!

Какое удовольствие - лежать под деревом и любоваться небом!

Вот оно – счастье!

А вот ещё одно!

Привет!

А вы умеете сворачивать язык трубочкой?

Чудо-Юдо-Куст.

Медуза..?

В профиль:

Вот ещё экземплярчик. Красуется на весь парк в гордом одиночестве.

Море, море...

Россыпи ракушек...

Однажды вот такие попались. Жили у нас два дня, потом вернули их "домой".

Эскарина была в полном восторге! Но купаться не стала. Гуляли с ней вдоль берега. Я собирала ракушки, а она их жевала.

Очень люблю эту фотографию:

Середина октября. Как же приятно и радостно осознавать, что в самый разгар осени где-то бывает вот так тепло. На столько, что можно загорать и купаться! И это где-то – здесь! Это рай!

Тель-Авив

Тель-Авив удивил своим количеством велосипедов, мотороллеров и собак.

Шедевральная фотография Маши. Здорово получилось!

Гуляем по улице Ротшильд. Приехали на выставку глобусов.

Один из экспонатов решили использовать прямо по назначению. "Хупа".

Эскарина напрочь отказывалась сидеть на руках. Топала всю дорогу и горланила песни, чем пугала прохожих. Потому что они поначалу никак не могли понять откуда доносятся эти душераздирающие звуки.

Шар, в котором "много Маш".

Привет!

Детская площадка в торговом центре. И незабываемый слон. Не размеры поразили...

Цветущий рай

В Израиле цветёт всё – трава, кустарники, деревья!

Первая гроза. Лёша в этот момент ехал на машине и сожалел о том, что под рукой нет фотоаппарата. Зато у меня оказался! Расстояние не мешает думать об одном...

Попытка - ...тоски?

2007-10-13T22:07:00.000+02:00

Скучаю ли по России? – Нет. Не скучаю. Разве только...

...по старым булыжным мостовым.

...по названиям: Борисоглебский... Остоженка... Сивцев-Вражек... Лубянка... – мой книжно-музыкальный мир!

..по фонарям, по узким переулочкам, где можно забыть, в каком веке ты живёшь.

...по ушедшим годам беззаботной юности, когда могла позволить себе роскошь провести целый день сидя, например, на скамейке у Патриарших, с блокнотом и книгой в руках.

...по рыжей осени. Здесь – зелёная, как и зима впрочем. Но белой зимы (снега) – не жаль. Даже наоборот, какой-то дикий, детский восторг охватывает от осознания, что там – холод, а здесь – тепло.

...по предновогодним заснеженным улицам, горящим суетливым ожиданием праздника. И странно, любила не сам праздник, а именно ожидание его. И почему-то так грустно и одиноко всегда было в эту искрящуюся ночь.

...по книжным магазинам – ах, как не хватает! Сколько раз оставляла там стипендию, всю – до последней копейки. Летела домой счастливая и готовая дать отпор маме, которая с порога ругала уже, что ни на кофточку, ни на туфельки. Сейчас практически что угодно можно достать в электронном виде, но... как не хватает со-прикосновения с бумажными листами: трогать и наслаждаться, с запахом: глубоко вдохнуть, уткнувштсь носом в саму середину (сердцевину) распахнутых белых крыльев. Удручает отсутствие книжной собственности, ощущения, что – целиком моё, везде моё, когда захочу моё. Электронный вариант – это просто текст. Книга – друг. Верный, безмолвный (но раскрыв...).

Но язык не поворачивается назвать всё это тоской по России. Это тоска по земле – той, по запахам земли – тем, по беззаботным годам юности (которые, надо сказать, закончились там, и тоска по ним началась ещё – там). Да и тоска ли это? По студенческим годам – может быть. Потому что хотела бы ещё раз прожить и почувствовать это упоение: свободой, предвкушением нового (каждый сентябрь так начинался), независимостью. Сейчас с тёплой улыбкой вспоминаю период юношеского максимализма, который сменился неудивлением и ровностью в отношении к окружающему миру. С каким трепетом в душе уезжала из Владимира в Москву! Бредила ею – во сне и наяву. Разочаровалась. И гуляя по улицам, так часто в голове звучали строки:

– Москва! – Какой огромный
Странноприимный дом!

Думала, это цитадель искусств, творческих людей. До этой цитадели нужно добраться, разгребая её под завалами хлама и мишуры. Юная была, наивная. Не это правит миром. Всю мою молодость мама говорила мне: "Какая ты дурочка! Веришь всем!" Я и сейчас верю, ни чуть не меньше, чем тогда. Не могу жить с подозрениями в душе – тяжело и противно как-то... Предпочитаю быть обманутой, чем самой обмануть. Обмануть в выгоду себе – какая мерзость и низость. И ещё: когда видела, что обманывают – самой становилось до онемения стыдно и неловко, как будто не они – меня, а я – их обкрадываю.

Часто слышу такую фразу: "Каким стал мир! Какими стали люди – жестокими, жадными, злыми!" Никакими они не стали, какими были сотни лет назад, такими и остались.

...они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их...

Обыкновенные люди...

По самой России тоски нет. Ведь тосковать, это значит хотеть вернуться. Ни тоски, ни желания вернуться. Ни к российскому быту и свинству, ни к морозам и слякоти. Это осталось в прошлой жизни.

А в настоящей жизни есть жара. И сразу признаюсь: я её не переношу, я её прошу – остаться подольше. Не переношу, а превозношу – впитываю, удерживая в себе, запасаясь теплом на дождливые зимние месяцы. Но знаю, что не хватит! В первый же прохладный сентябрьский вечер буду грустить о том, что лето заканчивается. Я до жары – жадная. И до влаги жадная. Делаю шаг из холодной сухости помещения во влажный тёплый вечер. Рот рас-тя-ги-ва-ет-ся в несдерживаемой улыбке (до ушей). И именно вечер удивляет. Потому что тело отлично помнит, что вечер – это уже прохлада, что если ночью из дома и света – на улицу и темноту, то это холод. А здесь – наоборот! Люблю наоборот. Люблю жару. Люблю влагу. Люблю южное лето. За расслабленность: не нужно изощряться при выходе на прогулку, пытаясь захватить с собой одежду на все случаи перемены погоды. За уверенность: в долгих неделях, месяцах глубокой бездонной синевы и яркого солнца над головой. Летняя синева неба – с бирюзой, такая яркая и насыщенная. В детстве это моё воображаемое море, которого не видела – переворачиваю голову и смотрю на него (вверх ногами).

Нет ощущения чужого, экзотичного, неродного и далёкого Востока. Да и откуда ему взяться, если сама родилась в Узбекистане и все школьные летние каникулы, год за годом, проводила там. В Израиле новыми оказались только пальмы и море. Остальное знакомо и даже больше. Да, много любила в России, но и столько всего люблю здесь! Люблю белые камни города, розовеющие на закате дня. Люблю заход субботы – за тишину и праздничность, за дивные ароматы, которые по улицам рекой разливаются. Люблю неуёмное, круглогоднее цветение и зелень – деревья, как зажжённые волшебником фонари, по очереди, не переставая удивлять, вспыхивают яркими огнями: жёлтыми, сиреневыми, красными, белыми! Люблю здешнюю осень (хотя той и не хватает), когда не покидают (грустно), а прилетают перелётные птицы. "Ласточкина осень" (Лех!). Люблю кипарисы и розмариновые рощи. Люблю то, что детей здесь столько, сколько цветов – много, везде и повсюду, кружатся шумными стайками. Люблю тёплую палитру горизонта – розово-лилово-сизую, в нежной песчаной дымке. Люблю ощущение сада: огромные гроздья фиников, оливки и инжир в парке, мандарины и кумкват возле дома. Люблю птиц, не смолкающих ночью.

Не жаль того, что ушло, рада, что оно было – нет тоски в сердце, есть тепло воспоминаний. Нет чужого – родное не нашла ещё. Смогу ли? Ведь не причалить к берегу, остановиться, а кочевать с места на место, узнавая и впитывая новое, и – любить! Ведь столько всего ещё можно (и буду!) любить! (Чувство любви вытесняет чувство тоски).

И есть обратное: тоска по неизведанному, по тем улицам, фонарям, звёздам, камням, цветам, которых не видела – тоскую увидеть их! И – люблю!