Непутёвые заметки

02.03.2008

Скоро тридцать

Так встретим старость с распростёртыми
объятиями: ведь она полна наслаждений,
если знать, как ею пользоваться. Плоды для
нас вкуснее всего, когда они на исходе...

Сенека

Этот год (мои 30 лет) – особенный, срединный. Это остановка – перестану ощущать ход времени, твёрдо зная, сколько на часах: ни на секунду не забуду сколько мне лет. А раньше – забывала, путала, ведь какая разница – 22, 24, 27..? Важна только первая цифра, остальные не имеют значения, потому что всего лишь дополнение к первой. Всё начинающееся с "2" – одна эпоха в жизни, а начинающееся с "3" – совсем другая. 30 это не просто 30, если говорить другими словами – это четвёртый десяток. Пограничный столб, у которого расстаёшься с молодостью.

Графически вижу так – плато на вершине горы. Физиологически и временно ощущаю, как мгновенье между вдохом и выдохом, когда замираешь с наполненной грудью. Картинно – полдень, то есть начало дня и начало пути к вечеру – закату (только круговорота не будет).

Недоумеваю и удивляюсь: вспоминая сколько мне лет – уже 29?! от самой фразы "взрослая женщина" – это я-то?! И самое большое – удивляюсь, от того, что всему этому удивляюсь. Дабы не забываться, сама себе повторяю – мне 30, я взрослая женщина, мать троих (!) детей – но тщетно, это состояние в себе не несу. Этот факт, почему-то даже не факт для меня, а просто знание, которое как песок – рассыпаясь, утекает меж пальцев, уходит в землю и растворяется там (на мгновенье вспомнила – и тут же забыла). Факт другое – отражение в зеркале, тонкая, но уже явная сеточка морщин. Но и им удивляюсь – уже? А если не вдумываться и не вглядываться (что собственно и делаю), то ощущаю себя где-то на 20 с хвостиком, как будто время во мне остановилось.

20 лет во мне – это неизменные: доверие к людям (и в 10 была дурочкой наивной, которая всем верит, и в 20, и сейчас ничего не изменилось, и в 40 – подозреваю, что не изменится), это полное отсутствие какого-либо желания играть (непосредственность) и, как не люблю себя за это – стеснительность и стыдливость (пора бы уже перестать заливаться краской!).

Но мне не двадцать. А часто ощущаю, что и не тридцать... Старше двадцати во мне – отсутствие беззаботности и весёлости, которые так свойственны юности. Их никогда и не было (ну, разве только в детстве). Отсутствие сил и желания помогать людям (исключение 4 моих родных человека). А раньше – как рвалась! Готова была наизнанку вывернуться, горы перевернуть. Сейчас поняла, что эти напряги бессмысленны, ничего от них не изменится. Что есть помощь, а есть поддержка. Помогать нужно и возможно только своим (тем четырём), всех остальных – поддерживать. Продолжу перечислять дальше – ещё есть боль. Вся моя душа – боль. Фильтр, через который люди, события, впечатления – весь жизненный опыт – проходят. Ещё – неимоверная тяга к людям много старше меня. О, как смешны мне пытающиеся спрятать свои годы – и те, которые хотят казаться старше, и те, которые наоборот – пытаются казаться молодыми. Тут нужно понять одну единственную, простую вещь – невозможно казаться, возможно только быть – умом и сердцем! – старше. Только душа может омолодить по-настоящему, все остальные методы – лишь выявляют реальные годы, делая нас смешными и жалкими.

Люблю старость.

Хотя лучше и вернее назвать этот возраст не старость, а старшесть. Ведь первое имеет отношение к телу, это увядание только лишь внешнее. Второе же – к душе, и здесь наоборот – её расцвет. Пламенное восхищение вызывают во мне 60-70-80-летние люди, глаза которых продолжают гореть и светиться, которые излучают особенную энергию – целенаправленную, размеренную (отсутствие суеты), разумную, которые не замирают в своём прошлом, а продолжают постигать мир и время. Они действительно знают (тогда как мы только думаем, что знаем). Это люди, перед которыми мысленно склоняешь головы в знак уважения и (да!) преклонения – за их путь, за их такую (вопреки всему) дышащую жизнь. Безумно люблю слушать их воспоминания (давнее моё стремление – узнать не как будет, а как было).

Старость – итог жизни, её венчание.

Мечта: иметь душу – старую (мудрую) в 20 и юную (не утратив старости) – в 80.

Так кто же я – со всей потерей реального времени и любовью к старости? А может, во мне и нет никакого возраста, может я вне возраста?

И возможно, лет через 20-30, все сегодняшние размышления о старости, покажутся мне смешными. Ведь не знаю её, она как платье, в котором себя могу только вообразить, но одеть (ощутить себя в нём) смогу только когда придёт тому время.

Бабушка... Увидеть бы себя в этой роли. Какую буду носить одежду? Длинные будут волосы или как у мальчишки? Какая будет походка? Какой смех? Изменится ли голос, цвет глаз? (У моего отца выцвели совсем к 50 годам). Как буду разговаривать и играть со своими внуками? И ещё, перекрыв всё перечисленное, не вопрос, а просто мысль – буду ли...

Вспомнила замечательную трилогию Ноэль Шатле, которую читала несколько лет назад. Книга о женском перевоплощении, я бы даже сказала – перерождении. Книга – погружение внутрь, зачарованное любование. Все три героини прекрасны. И хочешь быть, и узнаёшь себя в каждой из них. Тогда, прочитав эту книгу, поняла – уже люблю свою старость.

Старость. Старшесть. Сединность. Зачем их прятать? Зачем казаться? Глаза всё равно откроют тайну. Годы – просто счёт. Глаза – возраст. Седина – серебро, награда за жизнь ума и сердца, за пережитый путь.

Это пеплы сокровищ:
Утрат, обид.
Это пеплы, пред коими
В прах – гранит.

Голубь голый и светлый,
Не живущий четой.
Соломоновы пеплы
Над великой тщетой.

Беззакатного времени
Грозный мел.
Значит Бог в мои двери –
Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,
Снам и дням господин,
Как отвесное пламя
Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали,
Годы, в тыл!

Эта седость – победа
Бессмертных сил. *

* стихотворение написано в 1922 году, Цветаевой 30.

Ярлыки: , , ,

01.08.2007

Прощание с Москвой и музыкой. Часть 1. Коломенское

Мы с Лёшей в театре. Я в беспамятном трепетном восторге – на сцене Ирина Муравьёва, Александр Михайлов..! В антракте получаю конверт. Раскрываю, читаю и... проваливаюсь...

О девушка, прости, я обессловлен,
Молчу, перед тобою виноват;
Не знал границ, и был не остановлен:
И стал теперь из речки – водопад.
О, милая, прости, что всё так просто,
Что нету скрытых смыслов, лишних слов;
Что чувства – как луна, а сны – как звёзды,
Которых днём уносит без следов.
Ты добрая – прости, ведь не нарочно
Приручена теперь душа моя;
Ты ласково и очень осторожно
Открыла дверь в то замкнутое 'я'.
Бесчувственный лишь день пройдёт суровый,
Взойдёт опять на небо месяц новый.

После этого, второго действия уже не помню. Темнота, туман и вихрь моих (как всегда друг другу противоречащих) мыслей и чувств. Всем своим нутром ощущала признание, а рассудком внушала, что это не правда. Оказалось, что правда, да ещё какая! Всех правд правда.

Утро. Открываю глаза. Небо ясное, ещё пока бледно-голубое. Деревья стоят в нежно-зелёной дымке. И воздух весь пропитан дыханием проснувшейся земли. Весна..! За окном "пити-пити"! На часах 6:00. Запредельно раннее время после бессонной ночи. Встаю. Разбитая тащусь в Гнесинку. Сначала подметаю, потом мою огромную сцену (получу потом за это свою 1,000 рублей). Весна. Пити-пити! Закрываю глаза. Мне всё равно. Сплю дальше.

Долгий путь от метро к дому. Жара. Небо над головой бирюзовое. Стук трамвайных колёс. Асфальтовые залатанные дороги, мягкие, как раскатанное тесто, исторгают впитавший в себя машинный жар. Пучки зелени – повсюду – до неприличия сочные и цветущие (как будто и не в городе растут!), вырываются из загороженных клумб и садиков. А вот и наша Затонная – затонула в тонне зелени.

Коломенская – это наше лето. Наши волшебные прогулки по парку – река, тропинки, затерявшиеся среди обрывов и холмов. Помню одну такую! Это разговоры длиною в ночь. Это гуляния по ночной набережной и полуночные походы в "Патерсон".

Лёша играет свою "Фантазию". Слушаю и медленно влюбляюсь. Особенно в её ля-бемоль мажорные хрустальные капли.

Коломенская – это мои экзамены. Сижу за нашим чёрным великаном и сочиняю фугу. Нет. Не сочиняю – рожаю. И роды, я вам скажу, не из лёгких. С неимоверным усилием, мучительно долго вытуживаю из себя ноты, одну за другой. Как не любила и даже боялась сочинять! Внутри меня никогда ничего не звучало, и переводить в ноты было попросту нечего. А как часто нужно было это делать! Как стыдилась этой своей немузыкальности, отсутствия во мне всякой творческой фантазии. И особенно остро ощущала её, находясь рядом с настоящими музыкантами, которым стоило только к клавишам прикоснуться - и музыка сама льётся! Обливаясь потом и кряхтя от натуги, я лепила свои романсы, органумы, фуги, вальсы... – такие жалкие, такие явно вымученные! Что угодно, только не посредственность! Сейчас себя музыкантом (профессиональным) не считаю. Я любитель. Шагаю теперь по жизни и тащу с собой всю мою необъятную, безграничную любовь к музыке.

Но не всё так романтично и красиво. Вот кое-что ещё вспомнилось из ранне-коломенского: страдающий недержанием наш старичок холодильник. Каждое утро большущая лужа посреди кухни. Эх, порой замечали её когда было уже слишком поздно! А ещё помню душные липкие ночи. Открыть окно? – близлежащие отстойники испускают такое зловоние, что эта мысль даже в голову не приходит! Но воняло не только на улице. Жуткий запах перегара и псины стоял на лестничной площадке. За стеной жили алкаши и их четвероногий друг – огромная овчарка. Дверь всегда на распашку. Пёс сидит на пороге квартиры, сторожит сон и покой хозяев – попробуйте пройти мимо! Мы с Машей однажды часа два домой попасть не могли.

Возвращаюсь из академии. Достаю ключ и подхожу к двери. Оттуда всплески голосов. Отговаривают, уговаривают, угрожают, умоляют. Молча захлёбываясь в слезах бегу, куда глаза глядят. Я всё понимаю. Они правы. Вечером прихожу и собираю свои вещи. Сколько раз уходила? Сколько раз ты останавливал меня? Спасибо, любимый, за то, что мы вместе.

Забрали из Владимира Машу к себе. Больше не реву вдруг ни с того, ни с сего – моя девочка рядом теперь, всегда! Едем в метро. Перед Коломенской поезд выныривает из подземельной темноты и вагон заливает золотой солнечный свет. Маша в розовом платьице висит на перекладине и поёт песенку. А рядом с ней ещё два самых счастливых и беззаботных ребёнка – я и Лёша. Летим. Внизу искрящаяся гладь Москвы-реки, а в ней тонет апельсиновое солнце. Я счастлива.

Ярлыки: , ,

20.07.2007

Письмо в никуда

На это письмо не будет ответа. Он невозможен и не нужен.
Пишу, потому что такое – только на бумагу, не в глаза. О таком – только буквами и слогами, не звуками.
Пишу, потому что хочу помнить.
Прими, белый лист, мою любовь, мою боль, мою скорбь.

27 ноября 2005 года не стало папы.

Еду в экспрессе во Владимир. Так тяжело ездить туда теперь. Так больно смотреть на пятидесятилетних мужчин. Они касаются земли, а ты – нет. Их голоса звучат вокруг, а твой – нет. Их глаза видят солнце, а твои – закрыты на вечно. Земля без тебя. Солнце без тебя. Воздух без тебя. Нет тебя.

Круговорот. Ты стал землёю – там, где запах сосен и вечный покой.

Как не хватает тебя..! Время не лечит. Время стирает, притупляет нашу боль. Покрывает пылью. Больше времени прошло – толще слой и меньше видно, что под ним. Но в любой момент можно провести ладонью и тогда – ноющая боль, сросшаяся с грудью.

Была в руках твоя жизнь. Такая надломленная, такая израненная, такая еле теплящаяся. Я её упустила. Нет – выпустила. Много раз ныряла за ней в пропасть и спасала. А в этот раз разжала руки и выпустила. Знала, что разжимаю и выпускаю. Знала. Не виню себя. Это была твоя жизнь. Ты выбирал свой путь сам.

Как сейчас помню нашу последнюю встречу. Жара, гора тяжёлых монет, твои трясущиеся руки, красные глаза на заплывшем лице, жёлтый Nike на груди (до последнего дня – не снимая). Но это был уже не ты… Четыре с половиной месяца – не в этом мире, не с людьми, не живя, не чувствуя и не помня – как это такое, как?! – в кошмарном сне ты глотал, ты захлёбывался этой мразью..! Гния, не видя больше света, ты медленно опускался на самое дно. И твой дом был этим дном. Ты сам был этим дном.

Кирпичный дом. Окна. Много окон. Плоскость окон и стен. За каждой ровной поверхностью – глубина, за каждой прозрачной гладью – целая жизнь. Как в озере. Вот одно: жёлто-зелёные кирпичики, высохшие клочья когда-то цветов, жёлтая от папиросного дыма тюль. За тюлью темнота, страшная и живая. И в этой живой тьме твое лицо. Ты там, м-у-ч-а-е-ш-ь-с-я один. Вынырнуть! Тюль. Окна. Кирпичный старый дом. Твой дом. Иду дальше по родной тропинке. Невыносимая боль.

Мечты. Не у всех они сбываются. Тебе так мало нужно было для счастья. Не было и этого.

Как мало знала о тебе и о твоей жизни! Считала, что похожа на тебя. Это так, даже очень. Но немногим. Дружили и делились с тобой только последние годы. Почему я так поздно увидела всё своими, взрослыми уже глазами? Два Афганистана, две Красные звезды – только сейчас узнала за что! А тогда видела, как зубы скрепят и кулаки сжимаются. Чёрный тюльпан – твой "цветок".

Жизнь на весах. На одной чаше – желание жить ещё, множество планов, надежда вернуть любимую женщину. А на другой – боль и озлобленность, безнадёга и нищета, одиночество. Последняя перевесила.

Во что верить?! Кому верить?!
Предали близкие. Давно уж, а в тот год просто закончили спектакль и сняли маски.
– Делите добычу, вы, падальщики!
Отвернулась любимая. В последний путь без неё.
– Где ж солнечность в вашем голосе? Наверное протухла. Ну что же, живите век ещё в своём удобном "счастье"!
Никого не виню. Никого из вас больше не знаю. Просто противно. И сердце жмёт.

Альбом, старая твоя военная рубаха, коробка с медалями и ружьё – твоё наследие и мои сокровища. А что мы оставив своим детям?

Похоронили. Вернулась домой. Открыла родной синий томик. И (лоб в лоб!) одарил и утешил он меня – вот моя вера, вот моя правда.

Напрасно глазом – как гвоздем,
Пронизываю чернозем:
В сознании – верней гвоздя:
Здесь нет тебя – и нет тебя.

Напрасно в ока оборот
Обшариваю небосвод:
– Дождь! дождевой воды бадья.
Там нет тебя – и нет тебя.

Нет, никоторое из двух:
Кость слишком – кость, дух слишком – дух.
Где – ты? где – тот? где – сам? где – весь?
Там – слишком там, здесь – слишком здесь.

Не подменю тебя песком
И паром. Взявшего – родством
За труп и призрак не отдам.
Здесь – слишком здесь, там – слишком там.

Не ты – не ты – не ты – не ты.
Что бы ни пели нам попы,
Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть,
Бог – слишком Бог, червь – слишком червь.

На труп и призрак – неделим!
Не отдадим тебя за дым
Кадил,
Цветы
Могил.

И если где-нибудь ты есть –
Так – в нас. И лучшая вам честь,
Ушедшие – презреть раскол:
Совсем ушел. Со всем – ушел.

Марина Цветаева

Ярлыки: , ,

Люблю ночь

...потому что ночью особенно остро ощущаю уединение – в себя, отстранённость – от всего и всех. Потому что ночь можно наслаждаться настоящей тишиной, растворяться в ней, слушать её – как музыку!

Ещё с моих доучилищных лет полюбила свои ночные бдения. Дав душе глоток живительной силы – начитавшись, намечтавшись, наслушавшись (вдоволь!) – опуститься на землю и, обессилев, упасть в мягкие подушки! Улыбнуться первым лучам солнца и провалиться в сон!

Особенно любила лето, когда на рассвете комната наполняется мягким золотым светом и в нём, как малюсенькие эльфы, кружатся серебряные пылинки! Из окна – в сон! Так просто! В сон и в ночь – от всего дневного и земного, сбросив с себя весь груз мирской суеты и шума. Но… То было раннею весною..! И как мне сейчас этого не хватает..! Жду ночи, но не затем уж… И даже иногда (в тайне!) мечтаю о старости. Тогда заберу себе все оставшиеся ночи!

Кто спит по ночам? Никто не спит!
Ребенок в люльке своей кричит,
Старик над смертью своей сидит,
Кто молод — с милою говорит,
Ей в губы дышит, в глаза глядит.

Заснешь — проснешься ли здесь опять?
Успеем, успеем, успеем спать!

А зоркий сторож из дома в дом
Проходит с розовым фонарем,
И дробным рокотом над подушкой
Рокочет ярая колотушка:

— Не спи! крепись! говорю добром!
А то — вечный сон! а то — вечный дом!

Марина Цветаева

Дети, наигравшись, прибегают ко мне:
– Мамочка, тебе не было скучно одной?
И я, улыбаясь, но с тоской:
– Нет любимые мои, мне одной (!) никогда скучно не бывает!

Ярлыки: , ,


-->

Подпишитесь на каналы
Сообщения [Atom]