Непутёвые заметки

23.02.2009

. . .

По дорогам, от мороза звонким,

С царственным серебряным ребенком

Прохожу. Всё — снег, всё — смерть, всё — сон.



На кустах серебряные стрелы.

Было у меня когда-то тело,

Было имя, — но не всё ли — дым?



Голос был, горячий и глубокий...

Говорят, что тот голубоокий,

Горностаевый ребенок — мой.



И никто не видит по дороге,

Что давным — давно уж я во гробе

Досмотрела свой огромный сон.

Ярлыки:

23.12.2008

Елена Фролова "Моя Цветаева"

Елена Фролова "Моя Цветаева"

Нищенствует душа. Который месяц, который год. Живу - не дыша. И от этого даже не больно. А может и вовсе не живу? - бреду сквозь дни, в полном бессилии и равнодушии.

Не думаю, не жалуюсь, не спорю.
Не сплю.
Не рвусь
ни к солнцу, ни к луне, ни к морю,
Ни к кораблю.

Не чувствую, как в этих стенах жарко,
Как зелено в саду.
Давно желанного и жданного подарка
Не жду.

Не радует ни утро, ни трамвая
Звенящий бег.
Живу, не видя дня, позабывая
Число и век.

На, кажется, надрезанном канате
Я - маленький плясун.
Я - тень от чьей-то тени. Я - лунатик
Двух темных лун.

Поняла, и так ясно увидела, что потеряла себя, растратила - на быт, житейские мелочи и заботы. Как никогда раньше, почувствовала пустоту внутри - кто и что я сейчас? Как никогда раньше ощутила силу жажды. К жизни? Нет. К ней обратное - полная и сознательная атрофия: из тела и из мира - прочь! Жизни души хочу. Полного уединения и отрешения в ней. Не просто напиться - нырнуть с головою, всем своим существом утолить жажду. А потом - самой стать потоком, жилой, из которой хлещет. Дать напиться собою - вечная моя страсть! Того состояния хочу, когда всё тело эхом отзывается на дрожь сердца, заглушающую шум дня; когда день - мимо. Когда до само- и всего-забвения головокружительное чувство любви и полнейшей отдачи. Когда чуткость всепроникающая - до основ и больше - до тайны! Когда себя нет, а только слух, сплошной острейший слух души. Вот моя "музыка". Как давно она не звучала. Как давно - я - не звучала.

Но иногда происходит что-то удивительное, похожее на сон, только ему обратное - когда улетаешь не засыпая, а наоборот - пробуждаясь. Тогда чувство невесомости и пустоты под ногами реальнее всех реальностей, тогда ощущаешь себя "во весь рост" и тогда заливает тебя это странное, удивительное, сказочно-печальное, но сияющее чувство, с которым свысока созерцаешь вечную суетливую забаву - земную жизнь.
Что пробудило? Музыка, прервавшая бесконечную череду рутинных серых будней. В тот памятный вечер слушала Елену Фролову, её песни из альбома "Моя Цветаева".

Что чувствует человек, собираясь слушать незнакомые песни на стихи любимого поэта? Чего ждёт от них? К чему себя готовит: принять или сопоставить (признать-отвергнуть) со своим? (Просто интерес, в данном случае, исключаю - это чувство вне любви). Мне хотелось только одного - услышать в песнях Марину. Мою Марину, часть которой есть часть меня самой. Искала соответствия своему чувству и знанию - полного. Посему всё остальное - исполнение и даже само музыкальное воплощение, имело второстепенное значение.

И сразу, с первых слов - удар. Голос Елены: низкий (виолончельный), звучащий отстранённо и просто, иногда улетающий в тончайшую звенящую высь, но, и на гребне чувств - внутренне ровный. Ранила именно эта ровность, не с губ сходящая, а из глубины сердца. Через это звучание почувствовала то, что знаю в Марине: силу и твёрдость её спартанского духа, её неизбывную тоску, её неземную нежность, словом - тот её определённый душевный строй, так верно и правдиво найденный Еленой.

Слушала песни весь вечер. Соответствие есть, но и столько разных, непонятных чувств клубилось внутри одновременно с этим, осознать и постичь природу которых, в тот момент, не было ни желания, ни цели, ни даже возможности - эмоции затопили во мне всякую способность мыслить. Однако из всей этой разноголосицы чувств отчётливо были слышны вот какие: радость от созвучного (моё!), и чувство недоумения, как будто смотришь на что-то странное и чуждое.

Ночь - колдует, день - снимает чары: всё прояснилось, встало на свои места. Включилась голова и музыкальные уши, музыкальное сознание. И теперь, чем больше слушала, тем больше понимала причины своего недоумения. Вот она - неполнота соответствия: то, что имело второстепенное значение, играет теперь важную роль.

Первое: манерность пения. Она противоречит и сбивает с верно найденного звучащего строя. Нарочито грубоватое затягивание и выделение отдельных слогов в словах ломает грань между силой эмоциональной выразительности и пошлостью. Грань эта тончайшая, и чтобы не сходить с неё - необходим слух, способный уловить малейшую эмоционально-интонационную фальшь, малейшее нарушение унисона между слышимым внутри и произносимым вслух. А в данном случае, вместо предельной душевной собранности и настороженности - небрежность, я бы даже сказала неряшливость. Манерность - незамеченная случайность (недоработанность) или не замечаемая уже привычка? Но поскольку это не сплошь, а только местами, хочется верить, что случайность - исправимая. Как бы там ни было, к Цветаевой это никакого отношения не имеет. Да, голос её мог звучать жёстко, резко, даже грубо, но он был чист от излишества преукрас и преувеличений. Потому что всем свом существом (и духом, и телом) Марина - отторжение и протест любому проявлению манерности:

"...мое дело - срывать все личины, иногда при этом задевая кожу, а иногда и мясо".

(А чем же ещё, как не личиной является манерность? Внешнее сокрытие внутренней пустоты. Это не о Елене, это просто мысли вслух).

«Господа, если бы я была женщиной...»
- Итак, я никогда бы не стала красить губы. Почему? Некрасиво? - Нет, очаровательно. Имморально? - Не люблю этого слова, следовательно - и понятия. («Безнравственно» - так же скверно!)
- Просто каждый встречный дурак на улице может (и в праве!) подумать, что я это - для него, а я, любя улицы, ненавижу дураков и, когда им нравлюсь, глубоко-унижена.
(...) И потом, мне обидно, что кто-н<и>б<удь> сможет подумать, что я себе - так - не нравлюсь.
И потом это мне просто не к лицу - ни внешне не внутренне - ни к моей веселой auslerite {строгости (фр.)} (прилагательное так же важно, как существительное!), ни к моим строгим чертам средневекового послушника, не к лицу всей мне, нежной (и внешне и внутренне!) только по краскам, но строгой в основе.
Не к лицу».

Вернусь к музыке. Есть элементарно непрофессиональные моменты, не критичные, но доходящие до смешного. Например, в стихе одной из песен друг за другом идут слова - упаВШИх, не встаВШИх, перекочеваВШИх.То, что выделено в тексте, в песне поётся откровенно-шипящим, затяжным звуком. Получилась песня о "Вшах".

Второе: кое-где есть звучание, совсем не Цветаевское. Песня "Сад" - сплошь долгий, нудный, скучнейший вой. Уныло всё, жалобно и страшно надоедливо. Схожего настроения песня "Писала я на аспидной доске" - но это промах двойной: не только мимо Марины, но и совсем мимо стиха.

И последнее - сама музыка. До боли избитые мелодические обороты и гармонии. Развитие в большинстве песен ограничивается многократным повторением музыкальных фраз на тон выше - тоже метод конечно, но ведь не единственный. Что происходит: напряжение растёт, а выхода не находит, приводит в никуда. Тогда зачем оно? Некоторым песням не хватает органичности и цельности: то музыка вдруг неожиданно обрывается, практически после самой кульминации, то вдруг звучит инструментальный проигрыш, совершенно не связанный с общим настроением и содержанием (такой, например, удивил в песне "Магдалина").

Всё это - швы. Грубые и неумелые. Неприкрытая очевидность труда, вымученность. Или не-труда, а с ходу записанного, любительская наивность. Не это из музыки должно вставать после глубокого вслушивания. Не ноты и не звуки, и уж тем более не швы. Это принять не могу. (И особенно в случае любимого!)

В искусстве должно восхищать совершенство: такая вещь, которая непонятно (уму непостижимо) как сделана; не веришь, что она вообще сделана. Как будто её и не создавали, а сразу воплотили в том идеальном виде, в котором она существовала ещё до того, как родилась в этот мир - сокрытость, тайна труда. Её (вещь) сначала нужно в себе услышать (или увидеть), потом - воплотить. Воплотить - это труд. Услышать - дар.

Прочла статьи, где пишут о мировой славе Елены, о её виртуозной игре на гитаре, о высоком уровне музыкальной культуры. Зачем так громко? К чему писать о том, о чём нет представления? Ведь песни не совершенны именно в музыкальном отношении - как в композиторском, так и в исполнительском. Возможно это потолок - всё, на что Елена способна, а может быть она ещё вырастет и придет к соответствию между поэтическим чутьем (в её случае глубоким - наличие дара слышать) и музыкальным: сможет в совершенстве воплотить то, что чувствует.

Слишком сложный, заумный подход к бардовской песне? Может быть. Но есть простота, а есть банальность. Но Марина и от самой простоты безмерно далека.

Ярлыки: ,

02.03.2008

Скоро тридцать

Так встретим старость с распростёртыми
объятиями: ведь она полна наслаждений,
если знать, как ею пользоваться. Плоды для
нас вкуснее всего, когда они на исходе...

Сенека

Этот год (мои 30 лет) – особенный, срединный. Это остановка – перестану ощущать ход времени, твёрдо зная, сколько на часах: ни на секунду не забуду сколько мне лет. А раньше – забывала, путала, ведь какая разница – 22, 24, 27..? Важна только первая цифра, остальные не имеют значения, потому что всего лишь дополнение к первой. Всё начинающееся с "2" – одна эпоха в жизни, а начинающееся с "3" – совсем другая. 30 это не просто 30, если говорить другими словами – это четвёртый десяток. Пограничный столб, у которого расстаёшься с молодостью.

Графически вижу так – плато на вершине горы. Физиологически и временно ощущаю, как мгновенье между вдохом и выдохом, когда замираешь с наполненной грудью. Картинно – полдень, то есть начало дня и начало пути к вечеру – закату (только круговорота не будет).

Недоумеваю и удивляюсь: вспоминая сколько мне лет – уже 29?! от самой фразы "взрослая женщина" – это я-то?! И самое большое – удивляюсь, от того, что всему этому удивляюсь. Дабы не забываться, сама себе повторяю – мне 30, я взрослая женщина, мать троих (!) детей – но тщетно, это состояние в себе не несу. Этот факт, почему-то даже не факт для меня, а просто знание, которое как песок – рассыпаясь, утекает меж пальцев, уходит в землю и растворяется там (на мгновенье вспомнила – и тут же забыла). Факт другое – отражение в зеркале, тонкая, но уже явная сеточка морщин. Но и им удивляюсь – уже? А если не вдумываться и не вглядываться (что собственно и делаю), то ощущаю себя где-то на 20 с хвостиком, как будто время во мне остановилось.

20 лет во мне – это неизменные: доверие к людям (и в 10 была дурочкой наивной, которая всем верит, и в 20, и сейчас ничего не изменилось, и в 40 – подозреваю, что не изменится), это полное отсутствие какого-либо желания играть (непосредственность) и, как не люблю себя за это – стеснительность и стыдливость (пора бы уже перестать заливаться краской!).

Но мне не двадцать. А часто ощущаю, что и не тридцать... Старше двадцати во мне – отсутствие беззаботности и весёлости, которые так свойственны юности. Их никогда и не было (ну, разве только в детстве). Отсутствие сил и желания помогать людям (исключение 4 моих родных человека). А раньше – как рвалась! Готова была наизнанку вывернуться, горы перевернуть. Сейчас поняла, что эти напряги бессмысленны, ничего от них не изменится. Что есть помощь, а есть поддержка. Помогать нужно и возможно только своим (тем четырём), всех остальных – поддерживать. Продолжу перечислять дальше – ещё есть боль. Вся моя душа – боль. Фильтр, через который люди, события, впечатления – весь жизненный опыт – проходят. Ещё – неимоверная тяга к людям много старше меня. О, как смешны мне пытающиеся спрятать свои годы – и те, которые хотят казаться старше, и те, которые наоборот – пытаются казаться молодыми. Тут нужно понять одну единственную, простую вещь – невозможно казаться, возможно только быть – умом и сердцем! – старше. Только душа может омолодить по-настоящему, все остальные методы – лишь выявляют реальные годы, делая нас смешными и жалкими.

Люблю старость.

Хотя лучше и вернее назвать этот возраст не старость, а старшесть. Ведь первое имеет отношение к телу, это увядание только лишь внешнее. Второе же – к душе, и здесь наоборот – её расцвет. Пламенное восхищение вызывают во мне 60-70-80-летние люди, глаза которых продолжают гореть и светиться, которые излучают особенную энергию – целенаправленную, размеренную (отсутствие суеты), разумную, которые не замирают в своём прошлом, а продолжают постигать мир и время. Они действительно знают (тогда как мы только думаем, что знаем). Это люди, перед которыми мысленно склоняешь головы в знак уважения и (да!) преклонения – за их путь, за их такую (вопреки всему) дышащую жизнь. Безумно люблю слушать их воспоминания (давнее моё стремление – узнать не как будет, а как было).

Старость – итог жизни, её венчание.

Мечта: иметь душу – старую (мудрую) в 20 и юную (не утратив старости) – в 80.

Так кто же я – со всей потерей реального времени и любовью к старости? А может, во мне и нет никакого возраста, может я вне возраста?

И возможно, лет через 20-30, все сегодняшние размышления о старости, покажутся мне смешными. Ведь не знаю её, она как платье, в котором себя могу только вообразить, но одеть (ощутить себя в нём) смогу только когда придёт тому время.

Бабушка... Увидеть бы себя в этой роли. Какую буду носить одежду? Длинные будут волосы или как у мальчишки? Какая будет походка? Какой смех? Изменится ли голос, цвет глаз? (У моего отца выцвели совсем к 50 годам). Как буду разговаривать и играть со своими внуками? И ещё, перекрыв всё перечисленное, не вопрос, а просто мысль – буду ли...

Вспомнила замечательную трилогию Ноэль Шатле, которую читала несколько лет назад. Книга о женском перевоплощении, я бы даже сказала – перерождении. Книга – погружение внутрь, зачарованное любование. Все три героини прекрасны. И хочешь быть, и узнаёшь себя в каждой из них. Тогда, прочитав эту книгу, поняла – уже люблю свою старость.

Старость. Старшесть. Сединность. Зачем их прятать? Зачем казаться? Глаза всё равно откроют тайну. Годы – просто счёт. Глаза – возраст. Седина – серебро, награда за жизнь ума и сердца, за пережитый путь.

Это пеплы сокровищ:
Утрат, обид.
Это пеплы, пред коими
В прах – гранит.

Голубь голый и светлый,
Не живущий четой.
Соломоновы пеплы
Над великой тщетой.

Беззакатного времени
Грозный мел.
Значит Бог в мои двери –
Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,
Снам и дням господин,
Как отвесное пламя
Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали,
Годы, в тыл!

Эта седость – победа
Бессмертных сил. *

* стихотворение написано в 1922 году, Цветаевой 30.

Ярлыки: , , ,

18.12.2007

Письмо в тетрадь

– это со-кровенное, ставшее от-кровенным, нагим, без игры. Письма в тетрадь несравнимо откровенней и правдивей писем в конверт. В них не лгут. В них себя узнают. Письмо в тетрадь, это письмо в себя. Жизненно важная необходимость "Не могу не записывать. Важно, чтобы вещь была осознанна, произнесена внутри". Для меня не только в этом смысл. Не могу не записывать, потому что не могу говорить. Я вслух звучу почти всегда фальшиво, сбивчиво как-то, жалко. (Так и со слухом музыкальным – внутри слышу чисто, а как петь начинаю – съезжаю всё время, причём в совершенно неожиданную сторону). Такая фальшь самой себе противна, режет по сердцу (и по уху). Ещё смысл – сохранить, сберечь нетронутым. Рассказать для меня – как расплескать: расплескать своё чувство по чужим сердцам. Сделать его обыденно-звучащим, между повседневных дел привычными словами произнеся – принизить. И, наконец, это признание, осознание, молчаливое звучание того пожара, который внутри бушует.

Марина! Я Вами – почти в каждом письме, почти в каждом стихе – обжигаюсь, нестерпимо, необратимо больно. И я тоже – не дую. Пусть горит. Пусть болит.

Неустанно читаю – и записываю, помечаю – и запоминаю. Но понимаю всю тщетность моих хотений и стараний. Не осилить, не впитать, не объять, не вместить в себя всю Вашу оглушающую, пугающую, обезоруживающую безмерность.

Марина! Вы – отрыв. От всего лживого, земного, от всех моих ранее необходимых людей и жизней. Сейчас они мне глубоко равнодушны. Почти все.

Марина! Так нелегко произносить "люблю" по отношению к Вам. (И никогда "обожаю". Обожать можно конфеты, или запах, или что-то в этом роде. Но Стихи? Вас? – пошлость и пустозвоние непонимающих). А ещё: это ведь всё равно так мало! Ваше – это любовь за пределами любви. Запределье любви, когда души сливаются. А ещё: просто не смею говорить сейчас эти слова. Ведь как хорошо, как не страшно сейчас Вас любить. Нам – сытым, одетым, обутым, под мирным небом живущим. А тогда смогли бы? А не просто любить – смогли бы? Что Вам сейчас жест моей распластанной души? Надо тогда Вас любить: живую – живой.

И всё же... Закрыв глаза, крик души: Марина! Люблю Вас всей болью, которой живу, на которую только способна!

Сама удивляюсь, но это явно видно, у меня глаза от чувств к вам – зеленеют. Зацвели (так река покрывается ряской в весенний период цветения).

Душа оголена, вся наизнанку, всем живым мясом наружу – пьёт Вашу боль, Вашу любовь. Сейчас к людям не хочу (такие раны напоказ?). Так милы сердцу сейчас и тучи, и холод, и сумрачность комнат. Сесть бы у окна и застыть. Глядеть на тёмное серое небо, на летящие тучи (что им, в своих высотах и скоростях, до нашей бренности?). Слушать дождь. Думать о Вас.

Марина! Стоять в Вашей бесконечной, бездонной, "всепоглощающей и всеотталкивающей" реке – верная погибель (или уж тогда не заходить выше щиколотки! – обожать). Я устала. Как многие, как почти все. Но к берегу не хочу. Я больше не плыву и себя больше не чувствую, сама себе стала не важнá. Я Вами "захлебнулась". Меня вне Вас больше нет. Только поэтому я теперь так спокойна. Дрожь во всём теле унялась, смирилась с победой воды – Вас. Обессилев, раскинув руки, медленно падаю на дно Вашей души. Жизнь, "в отбросах дней, дел, дрязг" где-то там, далеко, глухо и блёкло. За гранью воды, стены, меня. И, совсем другое: я жива, и я живу. Только не та, что была раньше. Из Вашего сердца прежней не вынырнешь. Вы пробудили то, что рделось внутри – затоптанное, попранное мной же. Я себя больше не боюсь и не стыжусь.

Меня нет в этой жизни (полная атрофия). Живу рядом с Вами: в той Москве, в то время. Во мне безумная тяга и необходимость проживать с Вами дни – в Ваших буднях, в Ваших мыслях, в Ваших чувствах. Не чувствую границ – реальность – я? Или реальность – Вы? Но всё равно – так щемит сердце от невозможности зримой, ощутимой близости...

Марина! "Буду думать о вас сначала с открытыми глазами, а потом с закрытыми". Вы научили меня ценить свои сны. Теперь их жду. И нет былой жалости о том, что это не явь. Я в своих снах так же была, как здесь. Какая разница – там или здесь? Сон – это необузданная мысль, это наша память. Тех, которые обходятся в жизни без этого, не думают и не помнят – сны обходят стороной. Таких мне искренне жаль. Сами себя обделяют. Марина, Вы мне ещё не снились. До Вас в своём сне нужно ещё дорасти. Вас в своём сне нужно заслужить – мыслью, чувством, временем, знанием. "Все разрозненности сводит сон. Уснём. Авось увидимся во сне". Я жду. Я знаю – встреча будет.

Ярлыки: , ,

29.09.2007

"Воспоминания" о Марине Цветаевой

Прочла воспоминания о Марине Цветаевой – Анастасии Цветаевой и Ариадны Эфрон.

"Воспоминания" Анастасии – не до конца, только несколько первых глав. Больше не захотела. Вернусь к ним позже – не люблю оставлять книги недочитанными. Редко отступаю от этого правила. Сейчас причина – просто нехватка времени читать такое. Его крайне мало и заполнить эту малость хочу самым лучшим. И детям дать лучшее (потянулась к воспоминаниям Анастасии с целью прочесть их Маше).

Всё своё детство (и даже юность), великих людей представляла какими-то чудо-человеками, невероятными существами. Никак не осознавая, что они (при всей своей великости) прежде всего – люди, что всё их творчество – это плод того, что их питало и окружало. Чёрно-белая картинка (портрет) и биография: родился там-то, учился там-то, переехал, женился, умер... Голые, мёртвые факты. Их знать, безусловно, необходимо, но они не могут дать самого важного – возможности почувствовать и увидеть живую, многогранную, глубокую суть человека, понять, откуда выросли эти образы-аккорды-краски. К сожалению, у меня не один год ушёл на то, чтобы понять это. На то, чтобы найти – как правильно, осознать – что важнее. Важнее не книги о (жизни, творчестве), а прежде всего – автобиографии, письма, воспоминания близких людей. После этого – всё остальное. Поэтому прочитав Маше несколько стихотворений и вещей из её автобиографической прозы, захотела, чтобы она увидела Цветаеву не великим русским поэтом, а женщиной, человеком, матерью и дочерью, другом. Чтобы она узнала о том, какие платья носила Марина, какого цвета у неё были глаза, в какие игры она играла в детстве, что любила в жизни и ценила в людях. Не из чьих-то слов, а из её реальных, жизненных ситуаций.

И ещё одна цель, и не цель даже, а скорее жажда – ответа на свой вопрос: поверю или нет? Сердце – поверит ли прочитанному?



Анастасии не поверила. Осилив всего только несколько глав из её книги, поняла одну простую вещь, объясняющую все почему и как... Она – земная женщина. И мир, и людей вокруг себя она видит такими же. Таковыми даёт их в своих записях. Рассказывая о своей матери, Марии Александровне Мейн, вспоминает её чрезмерные строгость и аскетизм, запреты и крики. Об этом ли вспоминает Марина? Такой ли описывает её Ариадна? – да, об этом тоже, но не оно главное, не оно суть. Было непомерно – поверх того. Не поняла и не приняла некоторые обобщения, которые делает Анастасия. В какой-то момент, они меня просто разозлили... Везде и всюду неразлучное "мы": мы тянулись к Лёре, мама нам не была тяжела, мы не осуждали её... К Лёре? Марина нигде не упоминает о своей страсти к Валерии (исключение разве что только её флаконы и нотная этажерка). Ариадна, со свойственными ей глубиной и пониманием, пишет другое:

На отношение Валерии Ася отвечала со всей непосредственностью, горячей к ней привязанностью; Марина же учуяла в нём подвох: не отвергая Валериных поблажек, пользуясь её тайным покровительством, она тем самым как бы изменяла матери, её линии, её стержню, изменяла самой себе, сбиваясь с трудного пути подчинения долгу на лёгкую тропу соблазнов – карамелек и чтения книг из Валериной библиотеки.

В Маринином восприятии сочувствие старшей сестры оборачивалось лукавством, служило Валерии оружием против мачехи, расшатывало её влияние на дочерей. С Марининого осознания бездны, пролегающей между изменой и верностью, соблазном и долгом, и начался разлад между ней и Валерией, чья кратковременная и, по-видимому, поверхностная симпатия к сестре вскоре перешла в неприязнь, а впоследствии – в неприятие (характером – личности) – в то самое непрощение не только недостатков, но и качеств, на котором основывалось её отношение к мачехе.

(Валерия была человеком последовательным, разойдясь с Мариной в юности, она никогда больше не пожелала с ней встретиться, а творчеством её заинтересовалась только тогда, когда о нём заговорили вокруг; заинтересовалась накануне своей смерти и десятилетия спустя – Марининой. С Асей, с Андреем и его семьёй общалась, но – соблюдая дистанцию.)

Осуждали маму?! Откуда вообще такое..? Марине требования мужества, трудолюбия и честности не были в тягость, как Асе. Да и как могли прийти Марине в голову мысли – "не осуждать маму", ей, которая своей матери дала нижайший поклон и самое сердечное спасибо в своем очерке "Мать и музыка" – как?

Но помимо всего сказанного, верного не только для меня, но для каждого начинающего, теперь вижу, что мне для нот было просто слишком рано. О, как мать торопилась, с нотами, с буквами, с "Ундинами", с "Джэн Эйрами", с "Антонами Горемыками", с презрением к физической боли, со Св. Еленой, с одним против всех, с одним – без всех, точно знала, что не успеет, все равно не успеет всего, все равно ничего не успеет, так вот – хотя бы это, и хотя бы еще это, и еще это, и это еще... Чтобы было чем помянуть! Чтобы сразу накормить – на всю жизнь! Как с первой до последней минуты давала, – и даже давила! – не давая улечься, умяться (нам – успокоиться), заливала и забивала с верхом – впечатление на впечатление и воспоминание на воспоминание – как в уже не вмещающий сундук (кстати, оказавшийся бездонным), нечаянно или нарочно? Забивая вглубь – самое ценное – для дольшей сохранности от глаз, про запас, на тот крайний случай, когда уже "всё продано", и за последним – нырок в сундук, где, оказывается, ещё – всё. Чтобы дно, в последнюю минуту, само подавало. (О, неистощимость материнского дна, непрестанность подачи!) Мать точно заживо похоронила себя внутри нас – на вечную жизнь. Как уплотняла нас невидимостями и невесомостями, этим навсегда вытесняя из нас всю весомость и видимость. И какое счастье, что все это было не наука, а Лирика, – то, чего всегда мало, дважды – мало: как мало голодному всего в мире хлеба, и в мире мало – как радия, то, что само есть – недохват всего, сам недохват, только потому и хватающий звёзды! – то, чего не может быть слишком, потому что оно – само слишком, весь излишек тоски и силы, излишек силы, идущий в тоску, горами двигающую.

Мать не воспитывала – испытывала: силу сопротивления, – подастся ли грудная клетка? Нет, не подалась, а так раздалась, что потом – теперь – уже ничем не накормишь, не наполнишь. Мать поила нас из вскрытой жилы Лирики, как и мы потом, беспощадно вскрыв свою, пытались поить своих детей кровью собственной тоски. Их счастье – что не удалось, наше – что удалось!

После такой матери мне оставалось только одно: стать поэтом. Чтобы избыть её дар – мне, который бы задушил или превратил меня в преступителя всех человеческих законов.

Мать – залила нас музыкой. (Из этой Музыки, обернувшейся Лирикой, мы уже никогда не выплыли – на свет дня!) Мать затопила нас как наводнение. Её дети, как те бараки нищих на берегу всех великих рек, отродясь были обречены. Мать залила нас всей горечью своего несбывшегося призвания, своей несбывшейся жизни, музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения. Могу сказать, что я родилась не ins Leben, а in die Musik hinein. Все лучшее, что можно было слышать, я отродясь слышала (будущее включая!).

Откуда столько "мы" – если с детства такая ревность и борьба за внимание матери, такая всепоглощающая "любовь" к сестре? Асина сказка, мягко говоря просто ужаснула меня...

– Жила-была мать, у неё были две дочки...

– Муся и я! – быстро перебила Ася. – Муся лучше играла на рояле и лучше ела, а зато Ася... Асе зато вырезали слепую кишку, и она чуть не умерла... и она, как мама, умела свёртывать язык трубочкой, а Муся не умела, и вообще она была (с трудом и с апломбом) ми-ни-а-тюрная...

– Да, – подтвердила мать, очевидно не слышавшая и сочинявшая свою сказку дальше, а может быть, думавшая совсем о другом, о сыновьях например, – две дочери, старшая и младшая.

– А зато старшая скоро состарилась, а младшая всегда была молодая, богатая и потом вышла замуж за генерала, Его Превосходительство, или за фотографа Фишера, – возбуждённо продолжала Ася, – а старшая за богадела Осипа, у которого сухая рука, потому что он убил брата огурцом. Да, мама?

– Да, – подтвердила мать.

– А младшая потом ещё вышла замуж за князя и за графа, и у неё было четыре лошади: Сахар, Огурчик и Мальчик – одна рыжая, другая белая, другая чёрная. А старшая – в это время – так состарилась, стала такая грязная и бедная, что Осип её из богадельни выгнал: взял палку и выгнал. И она стала жить на помойке, и столько ела помойки, что обратилась в жёлтую собаку, и вот раз младшая едет в ландо и видит: такая бедная, гадкая, жёлтая собака ест на помойке пустую кость, и – она была очень, очень добра! – её пожалела: «Садись, собачка, в экипаж!», а та (с ненавистным на меня взглядом) – сразу влезла – и лошади поехали. Но вдруг графиня поглядела на собаку и нечаянно увидела, что у неё глаза не собачьи, а такие гадкие, зелёные, старые, особенно – и вдруг узнала, что это её старшая, старая сестра, и разом выкинула её из экипажа – и та разбилась на четыре части вдребезги!



Удивили не только эти бесконечные "мы", но и бесчисленные "я", которыми пестрят станицы её воспоминаний.

И как явно видны – "быт" Аси и "не быт" Марины. (Но тут – кого рядом ни поставь...) У Анастасии тоска и жалость к ушедшим детским материальным радостям – оловянным птичкам, особенным мячикам, восхищение от прогулок с матерью по магазинам старой Москвы:

Магазины старой Москвы... Мы любили ходить в самый «простой» из них, близкий к нам, детям, был – Севастьянов: небольшой магазин, вкусно пахнущий сдобным и сладким. Отсюда раз в неделю шла нам плетённая из лучинок корзиночка с десятком пирожных и конфеты-завсегдатаи: клюква в сахаре (папино любимое нам – детям), пастила, мармелад. Тут мы брали «на книжку».

Севастьянов был на Тверской. На Тверской же, дальше по направлению к Охотному, – Филиппов: большой хлебный магазин и кондитерская с мраморными столиками, где мы с мамой присаживались съесть пирожки с капустой, горячие. Чёрный филипповский хлеб славился на всю Москву и за её пределами.

Сиу, Эйнем, Абрикосов – шоколад, торты, конфеты и карамели, волны запахов у подъездов и фонарей. У Сиу были – розовые шары, матовые. У кого-то – голубые, как луны. К подъездам подлетали санки, кто-то откидывал полость. Выносили пакеты, и санки уносились вдаль. У Никитских ворот был Бартельс. Его мы ужасно любили: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики. Мы пили чай, кофе, иногда шоколад. Туда мать нередко водила нас – Андрюшу, Мусю и меня.

Но выше всего – на сказочной высоте – царил Елисеев: залы дворцового типа, уносившиеся ввысь. Заглушённость шагов (опилки) давали ощущение ковра. Люстры лили свет, как в театре. В нём плавились цвета и запахи фруктов всех видов и стран. Их венчали бананы из 1001 ночи. Выше всего царил ананас: скромный, как оперение соловья, с тёмно-волосатой шкуркой, с пучками толстых листьев вверху, заключавший подобие райского плода – несравненность вкуса и аромата: влажность – жидкость; вязкость – почти хруст на зубах; золотистость почти неземная – как пение соловья. Унося скромную покупку, мы не сразу осознавали приобретение. Шли, так обеднев утерей лицезренной красы...

У Марины быт (быт?) – "нужно же во что-то одеваться и что-то есть". Ариадна пишет о матери:

Ненавидела быт – за неизбывность его, за бесполезную повторяемость ежедневных забот, за то, что пожирает время, необходимое для основного. Терпеливо и отчуждённо превозмогала его – всю жизнь.

Дело не в том, что они разные и несравнимые, это само собой разумеется. Дело не в том, что магазины – плохо, а музыка – нет. Дело не в отношении к быту. Дело в "мы". В том, что чуждый – совершенно чуждый духом – человек пишет о Марине. Человек, внутренне, ей абсолютно противоположный. Такое ощущение, что детские ревность и обида где-то в глубине души так и остались, на всю жизнь. Как сухи и бесчувственны её восторги Мариной, в них не ощутила ни любви, ни понимания.

Эти воспоминания читать Маше не стала. Захочет, сама прочтёт потом. Да и стиль письма совсем простой и нескладный, не захватывает он. Какие-то интересные моменты сама просто перескажу. Есть вещи, которые можно только читать, а есть такие, которые при пересказе ничего не потеряют.



Полностью противоположные впечатления оставили "Страницы воспоминаний" Ариадны Эфрон. Книга – поразившая, восхитившая и удивившая своей глубиной – такой многомерной! Глубиной понимания – до основ, до сáмой сути вещей, и ещё дальше – проникая и осмысляя эту суть. Глубиной со-чувствования, со-звучности (в унисон!) – потому что едины духом. Глубиной своего – тогда ещё, представьте себе! – детского видения и осознания того, что происходило вокруг.

Странная дочь – у "странной" матери.



Стиль письма – такой цветаевский! Мощнейшим потоком сбивает с ног и уносит в свой мир, топит в нём с головою. Слова (глыбы) – своей весомостью, точностью и само-неповторимостью – со всей силой дают почувствовать то, о чём она пишет. Не отрываясь, читаю (глотаю) строку за строкой, главу за главой – взахлёб! – останавливаясь только чтобы перевести дыхание. И тогда понимаю, что напрочь забыла о пометках, которые обычно оставляю на полях. С наслаждением (и уже спокойствием) перечитываю.

Как не поверить, когда такая спаянность с тем, что пишет Марина! Читая воспоминания Ариадны, перед глазами всё время всплывали образы и картины из книг её матери. Больше скажу – я в них всплывала (ныряла в Алины, а всплывала в Марининых). Сплав – единый, нерасторжимый – мыслей и чувств. Воспоминания – не факты, а сплошные ответы на "почему?". С упоением читала-перечитывала главу о семье, в которой выросла Марина.

Так о ней мог написать только человек знающий её прошлое, деливший с ней настоящее и смотревший в будущее.

Прочла Маше. Фрагментами конечно, остальное – на постарше. Прочитав такое, увидев Ариадну – дочь, и Марину – мать, враз подтянулись и настроились расхлёбанные, обвисшие и фальшиво дребезжавшие все струнки души, питавшиеся доселе буднями и бытом. Враз – чистота и звон внутри. Ощущение подтянутости, силы и наполненности знанием. И это знание высóко и вернó.

Сама по себе Ариадна (дочь и человек) – явилась примером и уроком для меня (матери) и Маши (дочери).

Эпизод с рисованием – столь актуален для Маши сейчас.

... Рисовать я начала, как все начинают: сильно нажимая на карандаш, кружила им по бумаге; получались смерчи. Но вот однажды вышел у меня, как у всех выходит, первый, как Адам, человечек: руки, ноги, туловище – палочки, голова – кочном. Замирая от восторга и усердия, я снабдила кочан глазами, потом ноздрями, потом ртом, уходящим за пределы головы, и, наконец, зубами. Добавила пальцы и пуговицы и, не помня себя, завопила: «Марина! Марина! Скорее идите сюда!» Марина вбежала встревоженная из своей, соседней с детской, комнаты. «Что случилось?» – «Смотрите! Смотрите! Я человека нарисовала!»

И – замерла за своим столиком в ожидании похвалы.

Марина склонилась над рисунком. «Где человек? Это человек?» – «Да». – «Ну нет, Алечка! Таких людей не бывает. Пока что это – урод. Смотри: сколько у него пальцев на руке? а у тебя? Вот видишь – А ножки как спички? – посмотри на свои. А зубы? Как не стыдно! Так забор рисуют. И голова не бывает больше самого человека. А это что за кружочки?» – «Пуговицы», – прошептала я, мрачнея. «Пуговицы – шире живота? Пуговицы – сами по себе, без одежды? Нет, Алечка, плохо. Тебе надо еще мно-ого рисовать и до-олго стараться. До тех пор, пока не получится!»

Урок преодоления. Преодолеть неподдающееся, заставить его подчиниться себе. Себя превозмочь. Аля смогла – нарисовав "беспощадно развенчанную Мариной убогую, кособокую кривульку", в будущем стала – художницей.

Сколько раз запрещала Маше брать разукрашивалку, не любила, когда она это делает. И вдруг читаю:

Марина не терпела ничего облегчённого. Так, когда знакомые дарили мне альбомы для раскрашивания, она убирала их: «Сама нарисуй, тогда и раскрашивай; кто разрисовывает, или срисовывает, или списывает – чужое, тот обирает самого себя и никогда ничему не научится!»

Урок быть собою, урок стать собою, урок стать.

Читала Маше не в упрёк – а в восторг. Не в укор – в восхищение. Читала для неё и для себя – в пример. Чтобы было желание стремиться и стать.

Читала, и вдруг возникло ощущение нити, связывающей эти записи с очерком "Мать и музыка". Только мать здесь она сама (Марина). Она закляла своего ребёнка, залила его собою. Её ребёнок "доходил до заданного" и "заданное опережал".

Заданное – из поколения в поколение переходившее.

Оборвавшееся на детях. Так рано. Так мало.

– Мама (это было её последнее лето, последний месяц последнего лета) – почему у тебя "Warum» выходит совсем по-другому?

– Warum – "Warum"? – пошутила с подушек мать. И, смывая с лица улыбку: – Вот когда вырастешь и оглянешься и спросишь себя, warum всё так вышло – как вышло, и warum ничего не вышло, не только у тебя, но у всех, кого ты любила, кого ты играла, – ничего ни у кого – тогда и сумеешь играть "Warum". А пока – старайся.

Ярлыки:

23.08.2007

Семейные будни

Читаю Маше автобиографическую прозу Марины Цветаевой, воспоминания её детства: "Мать и музыка" (отрывками конечно) и "Сказку матери". Не горит (как я) – так, впечатляется некоторыми деталями. Больше всего, из прочитанного, запомнилось ей как Марина умела расставлять на ноге пальцы веером. Тренируется...



Читать не любит. Слушать – да, а вот читать... всегда "из-под палки". Так не хочется признавать и принимать это. И что хуже всего – всё подсчитывает! Столько-то прочла, столько-то осталось! И не буквой больше.

В ближайшее время планирую посмотреть с ней фильмы Ролана Быкова –
"Внимание, черепаха", "Семь нянек" и "Автомобиль, скрипка и собака Клякса".

В течении лета занималась с папой математикой – умножением, делением. Сейчас разучивают Лёшин менуэт в стиле Гайдна. Свежесочинённый.



У Натана тяжёлый период – уставший, вялый, раздражённый и капризный, плохо ест и спит... Мне в голову лезут бредовые страшные мысли, чудятся ужасные болезни. Но конечно, в первую очередь, нужно привести себя в порядок, тогда и детям хорошо будет. Эх... Отравился прямо на кануне своего дня рождения. Естественно, все увеселительные мероприятия были отменены. Но днём отоспался, и мы смогли поехать в магазин игрушек. Сначала присмотрел себе лимузин, потом брюдеровский бензовоз, а потом минут двадцать играл "в кухню". Мы с Лёшей подумали: "А почему нет, раз так нравится?" – и купили. Но без машин, конечно не уехали, это святое, неотъемлемое!



Кухня сейчас – гвоздь программы во всех играх. С неё день начинается, и на ней заканчивается. Втроём вертятся вокруг неё постоянно. Эски шарит по шкафам-печкам и облизывает всё содержимое. Маша готовит-сервирует. Натан дегустирует и, конечно, тоже пробует свои силы в кулинарном искусстве – пиццу варит, яйца печёт. Вчера никак не могла их спать уложить, жаркое из мяса готовили. Еле уговорила на завтра оставить.



Эскарина отрастила два зубчика. Передвигается теперь по дому и "хрустит" мебелью. Придумала себе игру: достаёт из ящика десяток леговских разноцветных человечков, усаживается и, сосредоточенно и внимательно обсосав каждого, кидает в зелёный туннель. Потом вываливает всех обратно – и по новой. Научилась хлопать в ладоши и петь песню, свою, особенную. Для прикорма требуется пара ложек, иначе ничего не получится. (А лучше ещё больше). Ту ложку которой я набираю еду она забирает и сразу засовывает себе в рот. Потом съедает содержимое второй ложки, первую бросает на пол и грызёт вторую. И так по очереди. Наверное думает, что это ложки вкусные, а не каша. Сегодня укладывали спать её втроём (Натан, Маша и я), и скажу по секрету – у детей лучше получается! Сбылась мечта – наконец-то разрешила ей забраться в холодильник:



Как же она этого хотела!

Я как старый выжатый лимон – сморщенная, горькая и кусачая. Мучаюсь угрызениями совести перед детьми: столько не в силах делать и давать им..! Время летит, а я так много упускаю. И сейчас, как никогда раньше, очень мешает мой дурацкий перфекционизм, страдаю что не всё успеваю и успеваю не идеально. Катастрофически мало времени провожу наедине с мужем, хотя вместе постоянно, целыми днями. Маму не видела больше года уже – скоро выть начну! Скучаю – Лёша сейчас много работает, и мы мало где бываем. А мне очень быстро надоедает быть в одном и том же месте, люблю перемены. Может мебель в доме переставить? Обычно это помогает, правда не надолго.

Ярлыки: , , , ,

20.07.2007

Письмо в никуда

На это письмо не будет ответа. Он невозможен и не нужен.
Пишу, потому что такое – только на бумагу, не в глаза. О таком – только буквами и слогами, не звуками.
Пишу, потому что хочу помнить.
Прими, белый лист, мою любовь, мою боль, мою скорбь.

27 ноября 2005 года не стало папы.

Еду в экспрессе во Владимир. Так тяжело ездить туда теперь. Так больно смотреть на пятидесятилетних мужчин. Они касаются земли, а ты – нет. Их голоса звучат вокруг, а твой – нет. Их глаза видят солнце, а твои – закрыты на вечно. Земля без тебя. Солнце без тебя. Воздух без тебя. Нет тебя.

Круговорот. Ты стал землёю – там, где запах сосен и вечный покой.

Как не хватает тебя..! Время не лечит. Время стирает, притупляет нашу боль. Покрывает пылью. Больше времени прошло – толще слой и меньше видно, что под ним. Но в любой момент можно провести ладонью и тогда – ноющая боль, сросшаяся с грудью.

Была в руках твоя жизнь. Такая надломленная, такая израненная, такая еле теплящаяся. Я её упустила. Нет – выпустила. Много раз ныряла за ней в пропасть и спасала. А в этот раз разжала руки и выпустила. Знала, что разжимаю и выпускаю. Знала. Не виню себя. Это была твоя жизнь. Ты выбирал свой путь сам.

Как сейчас помню нашу последнюю встречу. Жара, гора тяжёлых монет, твои трясущиеся руки, красные глаза на заплывшем лице, жёлтый Nike на груди (до последнего дня – не снимая). Но это был уже не ты… Четыре с половиной месяца – не в этом мире, не с людьми, не живя, не чувствуя и не помня – как это такое, как?! – в кошмарном сне ты глотал, ты захлёбывался этой мразью..! Гния, не видя больше света, ты медленно опускался на самое дно. И твой дом был этим дном. Ты сам был этим дном.

Кирпичный дом. Окна. Много окон. Плоскость окон и стен. За каждой ровной поверхностью – глубина, за каждой прозрачной гладью – целая жизнь. Как в озере. Вот одно: жёлто-зелёные кирпичики, высохшие клочья когда-то цветов, жёлтая от папиросного дыма тюль. За тюлью темнота, страшная и живая. И в этой живой тьме твое лицо. Ты там, м-у-ч-а-е-ш-ь-с-я один. Вынырнуть! Тюль. Окна. Кирпичный старый дом. Твой дом. Иду дальше по родной тропинке. Невыносимая боль.

Мечты. Не у всех они сбываются. Тебе так мало нужно было для счастья. Не было и этого.

Как мало знала о тебе и о твоей жизни! Считала, что похожа на тебя. Это так, даже очень. Но немногим. Дружили и делились с тобой только последние годы. Почему я так поздно увидела всё своими, взрослыми уже глазами? Два Афганистана, две Красные звезды – только сейчас узнала за что! А тогда видела, как зубы скрепят и кулаки сжимаются. Чёрный тюльпан – твой "цветок".

Жизнь на весах. На одной чаше – желание жить ещё, множество планов, надежда вернуть любимую женщину. А на другой – боль и озлобленность, безнадёга и нищета, одиночество. Последняя перевесила.

Во что верить?! Кому верить?!
Предали близкие. Давно уж, а в тот год просто закончили спектакль и сняли маски.
– Делите добычу, вы, падальщики!
Отвернулась любимая. В последний путь без неё.
– Где ж солнечность в вашем голосе? Наверное протухла. Ну что же, живите век ещё в своём удобном "счастье"!
Никого не виню. Никого из вас больше не знаю. Просто противно. И сердце жмёт.

Альбом, старая твоя военная рубаха, коробка с медалями и ружьё – твоё наследие и мои сокровища. А что мы оставив своим детям?

Похоронили. Вернулась домой. Открыла родной синий томик. И (лоб в лоб!) одарил и утешил он меня – вот моя вера, вот моя правда.

Напрасно глазом – как гвоздем,
Пронизываю чернозем:
В сознании – верней гвоздя:
Здесь нет тебя – и нет тебя.

Напрасно в ока оборот
Обшариваю небосвод:
– Дождь! дождевой воды бадья.
Там нет тебя – и нет тебя.

Нет, никоторое из двух:
Кость слишком – кость, дух слишком – дух.
Где – ты? где – тот? где – сам? где – весь?
Там – слишком там, здесь – слишком здесь.

Не подменю тебя песком
И паром. Взявшего – родством
За труп и призрак не отдам.
Здесь – слишком здесь, там – слишком там.

Не ты – не ты – не ты – не ты.
Что бы ни пели нам попы,
Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть,
Бог – слишком Бог, червь – слишком червь.

На труп и призрак – неделим!
Не отдадим тебя за дым
Кадил,
Цветы
Могил.

И если где-нибудь ты есть –
Так – в нас. И лучшая вам честь,
Ушедшие – презреть раскол:
Совсем ушел. Со всем – ушел.

Марина Цветаева

Ярлыки: , ,

Люблю ночь

...потому что ночью особенно остро ощущаю уединение – в себя, отстранённость – от всего и всех. Потому что ночь можно наслаждаться настоящей тишиной, растворяться в ней, слушать её – как музыку!

Ещё с моих доучилищных лет полюбила свои ночные бдения. Дав душе глоток живительной силы – начитавшись, намечтавшись, наслушавшись (вдоволь!) – опуститься на землю и, обессилев, упасть в мягкие подушки! Улыбнуться первым лучам солнца и провалиться в сон!

Особенно любила лето, когда на рассвете комната наполняется мягким золотым светом и в нём, как малюсенькие эльфы, кружатся серебряные пылинки! Из окна – в сон! Так просто! В сон и в ночь – от всего дневного и земного, сбросив с себя весь груз мирской суеты и шума. Но… То было раннею весною..! И как мне сейчас этого не хватает..! Жду ночи, но не затем уж… И даже иногда (в тайне!) мечтаю о старости. Тогда заберу себе все оставшиеся ночи!

Кто спит по ночам? Никто не спит!
Ребенок в люльке своей кричит,
Старик над смертью своей сидит,
Кто молод — с милою говорит,
Ей в губы дышит, в глаза глядит.

Заснешь — проснешься ли здесь опять?
Успеем, успеем, успеем спать!

А зоркий сторож из дома в дом
Проходит с розовым фонарем,
И дробным рокотом над подушкой
Рокочет ярая колотушка:

— Не спи! крепись! говорю добром!
А то — вечный сон! а то — вечный дом!

Марина Цветаева

Дети, наигравшись, прибегают ко мне:
– Мамочка, тебе не было скучно одной?
И я, улыбаясь, но с тоской:
– Нет любимые мои, мне одной (!) никогда скучно не бывает!

Ярлыки: , ,

10.10.2006

Несбывшаяся картина

Прочитала книгу Раневской, точнее не книгу, а то, что от неё осталось. Читаю уже во второй раз (и не в последний!). С огромным удовольствием. Мне это помогает и себя оценить, и людей не бояться (мне постоянно кажется, что я хуже всех), и в тоже время не даёт заноситься, держит на золотой серединке. Правда эту серединку нужно поддерживать постоянно, а то заносит частенько – то вниз, то вверх. Жаль времени на это совсем мало...

Быт, быт, быт... Я люблю быт, а Лёша как потрясающе помогает и участвует во всём – и сам с удовольствием выбирает, и покупает, и обустраивает! Но дышать тоже надо... Сейчас читаю Ахматову. Я не любила её раньше, всё время сравнивала с Цветаевой, и Марина мне гораздо ближе была. А с годами меняется всё. Сейчас Ахматовское состояние – сосредоточенное и направленное внутрь себя, такое смиренно-умиротворённое, любовальное, такое лирическое, но в тоже время горящее синим (!) пламенем переживаний и чувств! – моё состояние. И столько боли и страданий в её последние годы – за что с ними со всеми так?! Потом буду Волошина читать.

У Ахматовой есть муза, она пишет о ней в стихах – девушка с дудочкой, приходящая к ней ночью. Мне вдруг жутко захотелось нарисовать её! И я ясно вижу свой рисунок – на черном пастельном листе – окно (но не всё, а только угол виден, остальное в тени) и ночная синева, на окне сидит девушка и смотрит на небо. На руках узкие браслеты и дудочка, она не играет на ней, а только держит. Девушка тоненькая, с бледной холодной кожей и такая не реальная, эфемерная, как будто кажущаяся, полупрозрачная... Рисунок без прорисовки деталей – только контуры и свето-цветовые тени. От него должно исходить ощущение полнейшей тишины и сосредоточенности – на том, что звучит у тебя внутри. И ещё такое ощущение, как будто земля уплыла из-под ног и еле ощущается, где-то там, внизу... И во всём этом такое таинство, такая сокровенность..!

Но... Спустимся с небес на землю. Точнее грохнемся. Плюх..! Что тут сказать..? На то, чтобы изобразить женское тело, да ещё в таком состоянии, в каком мне хочется, да ещё чтобы всё было эфемерное и полупрозрачное, да и без прорисовки деталей – техники моей, мягко говоря, недостаточно. А если прямо говорить – то ни опыта, ни практики в этом нет. Про время и не жалуюсь даже. Но всё равно попытаюсь. Моя проблема в том, что я хочу, чтобы всё было идеально, именно так, как я представляю, а если не получается – то перестаю делать. Или всё – или ничего..! Глупо конечно.

А вообще мне много рисовать хотелось, пока Ахматову читала, картины так и плыли одна за другой перед глазами.

Ярлыки: , , ,


-->

Подпишитесь на каналы
Сообщения [Atom]